Юрий Поляков - Гипсовый трубач

— Она же не хотела!

— Слушайте, Кокотов, Пушкин не отвечал за свою Татьяну. Почему я должен отвечать за Юльку? Не хотела — и вдруг захотела. Что вы, женщин не знаете?! Но сказать она ничего не успела. Они вышли из бронированного джипа, охрана, конечно, оцепила школьный сад, но влюбленные только успели подойти к гипсовому трубачу и взяться за руки… Раздался страшный взрыв, Тр-ра-ах! Под пьедестал была заложена бомба, как под Кадырова, помните?

— А я думал, снайпер…

— Снайпер убьет только Борьку, а мне надо, чтобы погибли оба.

— Зачем?

— Не понимаете?

— Не понимаю.

— Они не смогли быть вместе в жизни, но соединились в тротиловом огне. Навсегда. А концовка знаете какая?

— Теперь не знаю.

— Мы снова видим их роковое свидание двадцатилетней давности. Юля, почуяв измену, стремительно уходит прочь, но Борис ее догоняет, обнимает… И она, не выдержав, оттаяв, признается: «У нас будет ребенок!» Он подхватывает ее на руки и кружит, кружит вокруг гипсового горниста, который трубит в ночное небо гимн любви, верности и материнству. Но я сниму так, чтобы до конца никто так и не понял… Что это было? Предсмертная греза, реальность или потустороннее воздаяние, когда душам разрешено исправить только одну, но самую большую земную ошибку? И они ее исправляют! Уф-ф-ф… Кокотов, я вами доволен!

— Неужели?!

— Да, вы заслужили краткосрочный отпуск. Сегодня гуляйте, а завтра садимся писать поэпизодный план. Ступайте! Нет, стойте, налейте мне на прощанье! — Игровод кивнул на бутылку с веткой укропа. — И не лезьте к ней сразу! Лапузина очень непроста! А лучше, друг мой, женитесь на Вальке! Вам уступлю. Такой женщины вы нигде не найдете: чистоплотная, преданная, страстная… Ну, сами же теперь знаете! Сен-Жон Перс говаривал: «Женское одиночество — это Клондайк». А как она готовит сациви с кедровыми орехами! Просто фантастика!

— Я подумаю… — пообещал счастливый писодей и поднес соавтору рюмку трясущимися от радости руками.

Вырвавшись от соавтора, Кокотов чуть не зашиб дверью Огуревича, который с суицидальной решимостью во взоре топтался возле «люкса», не осмеливаясь войти. Его щеки, обычно крепкие и мускулистые, дрожали, как потревоженный студень, а глаза удивительным образом смотрели сразу во все стороны.

— У себя? — скорбно спросил директор.

— Не совсем! — хихикнул Андрей Львович.

В предвкушении свидания им овладело шкодливое ребячество, переходящее в нервную дрожь.

— Что же делать?!

— А что случилось?

— Меделянский вернулся. Это его «люкс», — жалобно доложил торсионный скиталец и осторожно добавил: — К тому же, Дмитрий Антонович не справляется…

— Вот оно что! Ну, тогда я бы на вашем месте, прежде чем войти, заглянул в будущее. Мало ли! У него в трости спрятан кинжал! — совершенно серьезно сообщил писодей и, внутренне хохоча, бросился в свой номер.

Нервно сверяясь с часами, он быстро оделся именно так, как и мечтал в неволе, заменив в последний миг черную сорочку на голубую. Облагородившись струей нового одеколона, автор «Кентавра желаний» уже через несколько минут молодыми скачками мчался к дальней беседке, вспугивая стайки ветеранов, потянувшихся к ужину. Суровый Агдамыч (он вымогал у организма алкоголь, сидя на скамье имени Бабеля) с удивленьем посмотрел вслед писателю, который бежал, как индеец, с одеялом на плече.

Всё: и закатное красное солнце, и бронзовые купы деревьев, и зеркальные потемки прудов, и летящий под ногами крапчатый асфальт, и черная колоннада парка, и серно-желтые поганки на полусгнивших колодах, — все промелькнуло перед Кокотовым в один миг, как жизнь — перед внутренним взором самоубийцы. Ровно в 18.30 он, тяжело дыша и держась за сердце, стоял у дальней беседки.

Это было старинное сооружение, уцелевшее еще со времен железнорукого штабс-капитана Куровского. Конечно, беседку с тех пор не раз ремонтировали и подновляли: крышу, например, соорудили из зеленого ондулина, потолок зашили белым сайдингом, а лавки и перила сработали из свежих, плохо ошкуренных досок и брусков. Лишь кое-где сохранилось старое заслуженное дерево. Но контуры строения все-таки сберегли признаки того дачного модерна, который перед революцией со всех сторон, доходя до Сокольников, окружал Москву.

Писодей вспомнил, как в детстве Светлана Егоровна повезла его на новоселье к школьной подруге, получившей отдельную квартиру у станции «Лосиноостровская». Сойдя с электрички, они заплутали в новостройках, ища нужный дом, и, свернув от трамвайных путей в переулок, вышли вдруг на дачную улицу, немощеную, с носатыми чугунными колонками вдоль дороги, с большими оживленными лужами, оставшимися с весны. По сторонам, за заборами пенилась лиловая и белая сирень, ветвились яблоневые сады и высились, один краше другого, деревянные дачные терема. Дома были дивные: с затейливыми башенками, резными балконами, изысканными мезонинами, просторными верандами, витражными окнами. На маковках и коньках крутились флюгерные петушки и русалки, а из-за штакетин вслед прохожим смотрели интеллигентные люди с тяпками в руках.