Белва Плейн - Бессмертник

Айрис вернулась к себе, почистила зубы и забралась в постель. Забавно, что она опечалена не так уж сильно. Может, даже наоборот: камень с души упал. Не надо думать, какое произведешь впечатление, не надо терпеть рядом всяких девиц вроде Алисы. И вообще Фред — всего лишь мальчишка. А когда-нибудь в ее жизни появится мужчина, настоящий мужчина. И он ни на кого другого не посмотрит.

Мама наверняка считает, что я в отчаянии. Она ведь чует, где ложь, где правда, не хуже меня. Но ей всегда кажется, что мне плохо. Много лет назад мы были на море, и я читала, лежа в гамаке, а остальные дети бесились на лужайке. Мама полагала, что мне обидно и скучно, а я была так счастлива. Я читала тогда «Айвенго» и «Последние дни Помпеи», все эти толстые чудесные книги, драматические и трагические, очень грустные, но все же не способные разорвать сердце. Только жаркие, сладкие слезы подступают из-за них к глазам. Я тогда откладывала книгу, ждала этих слез, радовалась им. Я была счастлива.

В колледже я стану заниматься английской литературой. Я влюблена в слова — в их звучание, ритм, благоуханный аромат. Я любила их всегда, сколько себя помню, наверное, лет с трех, когда мама читала мне вслух первые книжки. Или даже раньше. Слова можно ощутить, потрогать, как пальцем бархат. Однажды я составила список самых красивых слов. Сапфир. Перезвон. Травинка. Анжелика. Хорошо бы меня звали Анжеликой… Надо взять себе за правило выучивать каждый день пять новых слов.

Очень хочется писать книги. Проблема в том, что писать особенно не о чем. Один раз она написала о девочке в лагере, одинокой девочке, с которой никто не дружит. Учительница ее похвалила, сказала, что верно схвачено настроение. Но с тех пор Айрис ничего больше не писала. Она подозревает, что особого писательского дара у нее нет, но, пожив на белом свете, она, возможно, еще найдет, что сказать читателю.

У них в школе раньше училась девочка, ровесница Айрис. Теперь она перешла в консерваторию и уже играет в симфоническом оркестре. Как, должно быть, чудесно иметь такие возможности для самовыражения. Айрис часто кажется, будто что-то внутри нее жаждет вырваться наружу и — не может. Грудь порой так распирает, так волнующе, так радостно, что окружающие — узнай они об этом чуде — посмотрели бы на нее недоверчиво и удивленно.

«Да-да, — думала Айрис, — внутри я совсем другая, совсем непохожая на ту, что видят перед собой люди».

Для учтивого и приятного собой выпускника Йельского университета, дипломированного философа, осенью 1935 года места нигде не нашлось. Не нашлось места и для привлекательной выпускницы Уэллесли, из очень достойной семьи, которая изучала изящные искусства в Европе и говорила по-французски лучше самих французов. Она не могла даже претендовать на место официантки, поскольку желающих получить такую работу было хоть отбавляй и все — с практическим опытом. Его не брали в швейцары, поскольку, во-первых, его облик не соответствовал облику истинного швейцара, а во-вторых, их по нынешним временам чаще увольняли, чем нанимали.

Перед сном, после полуночи, Мори выходил за свежей утренней газетой, просматривал колонки с предложениями о работе, а в пять утра уже ехал на метро по выбранным адресам: в магазин, на склад, на фабрику, из Бронкса в Бруклин и обратно. И возвращался ни с чем.

К октябрю они смирились: работы нет. В кошельке семьдесят долларов. В один прекрасный день Мори не стал покупать газету — лучше уж сэкономить пять центов. Тогда-то они и запаниковали.

Агата робко спросила:

— Неужели ты никого не знаешь? Ты ведь всю жизнь прожил в Нью-Йорке…

Как бы ей объяснить? Связь с друзьями детства давно потеряна. Не может он звонить и просить об одолжениях. Кроме того, их отцы в основном врачи или адвокаты, они ничем ему не помогут. А у предпринимателей и бизнесменов своих забот полон рот.

Единственная надежда — на Эдди Хольца. Конечно, от прежней дружбы не осталось и следа, но в Эдди было что-то, что позволяло Мори запрятать свою гордость подальше и обратиться к нему за помощью. Это «что-то», безусловно, делало Эдди честь. Эдди учился теперь в Колумбийской школе хирургов и терапевтов. Неустанная зубрежка принесла свои плоды, и Мори с легкой завистью подумал, что Эдди всегда будет на плаву и всегда добьется своего. Его отец владел тремя или четырьмя обувными магазинчиками в Бруклине. Может быть, он…

— Я спрошу у отца, — ответил Эдди. — Попробуем что-нибудь сделать. Мори, ты счастлив?