Светлана Шипунова - Дети солнца

То ли моё у них пребывание благотворно подействовало, то ли ещё почему, но тётя Инна, наконец, смогла забеременеть, и когда приблизился срок её родов, меня, наконец, отправили назад, в Краснодар. Мне было уже шесть с половиной лет, и взрослые решили, что пора отдавать меня в школу. Чего же ждать, когда ребёнок уже вовсю читает и пишет.

Обстановка в нашей семье была к этому времени вполне мирная. Родители снимали небольшой частный домик на улице Степной, мама работала на парфюмерной фабрике, папа – вольнонаёмным в воинской части, а бабушка Софья хозяйничала по дому и очень по мне скучала. После двухлетнего отсутствия мне трудно было заново привыкать к своей настоящей семье.

— Купите мне самую большую шоколадку! – требовала я, но никто не спешил это делать.

— Разбаловали нам ребёнка, — огорчался папа.

Родители ждали уже рождения нашей третьей сестры, Аллочки.

Отношения с папиной роднёй к этому времени тоже кое‑как утряслись. Просто все делали вид, что ничего не произошло. Иногда папа заводил свой мотоцикл и говорил, словно извиняясь перед мамой:

— Поеду до матери съезжу, проведаю.

Мы охотно ехали вместе с ним, мама не ездила никогда.

Папину мать мы называли между собой «баба Даша», а мамину – «наша бабушка». Никаких особых чувств к бабе Даше и деду Косте лично я не испытывала. Полагалось бывать у них хотя бы раз в месяц, приносить «гостинчики» – четвертинку для деда, «Ситро» и пирожные для бабушки (она любила эклеры). В день рождения и 8 марта обязательно надо было подарить ей платочек на голову, открытку и букетик мимозы или тюльпанов. Сама бабушка бывала у нас крайне редко (дед не бывал вовсе) и тоже приносила в кармане «гостинчик», обыкновенно это были завёрнутые в случайную бумажку (например, листок из тетради) несколько сливовых карамелек и печений «Привет». Карамельки и печенья от бабушки Даши всегда немного отдавали нафталином, будто долго лежали в платяном шкафу среди старых простыней и другого белья, что, вероятно, так и было, возможно, таким образом она утаивала их от наших двоюродных братьев Генки и Игоря.

Бабушка Дарья была старше бабушки Софьи лет на семь или восемь, точной даты своего рождения она и сама не знала, когда спрашивали у неё, какого она года, отвечала:

— Та хто его зна… Не то 95–го, не то 96–го…

Имелись в виду, конечно, 1895 – 1896–й годы. Бабушка Софья, в отличие от неё, знала свой возраст точно, она родилась в 1903–м. О жизни каждой из них до того, как они хотя бы узнали друг о друге, то есть года до 1947–го, известно крайне мало. Например, практически ничего неизвестно об их родителях, кроме разве что имён отцов, о которых нетрудно догадаться по отчествам: Дарья была Петровна, а Софья – Владимировна. Даже если бы я очень захотела, я не смогла бы вообразить себе более разных женщин, чем две мои бабушки. В одной и той же ситуации они вели себя совершенно по–разному.

Вот в присутствии обеих бабушек моя сестра Алла собирается в школу.

— Ба! Ты не видела, где мой дневник?

«Наша» бабушка всплёскивает руками, начинает бестолково передвигаться по комнате и квохтать, как наседка:

— Иде ж ты его дела? Шо это за дети, усе пораскидают, ходи за ними, ищи. Иди уже без дневника, а то опоздаешь у школу и получишь два!

В то же самое время бабушка Даша молча подходит к столу, за которым все мы по очереди делаем уроки, поднимает бархатную скатерть, заглядывает под неё, видит лежащий там дневник, как видно, самой же Алкой припрятанный, и невозмутимо спрашивает:

— А это что, собака?

Невозмутимо–спокойной баба Даша, в отличие от «нашей» бабушки, была всегда. Я никогда не видела её ни плачущей, ни сильно о чём‑то переживающей, как, впрочем, и сильно веселящейся, смеющейся тоже.

Всю жизнь бабушка Дарья проработала швеёй в маленькой швейной мастерской, находившейся где‑то недалеко от их дома, на углу улиц Коммунаров и Горького (или Гоголя). Она сидела там у большого окна, склонившись над швейной машинкой, и её было видно с улицы, можно было подойти, стукнуть в окно, бабушка поднимала от машинки плохо видевшие глаза, щурилась из‑за очков, стараясь разглядеть, кто там, за окном. В глубине мастерской сидели в два ряда другие женщины, и стоял сплошной, непрерывный стрёкот ножных машин. В мастерской бабушка Дарья потеряла зрение, зато заработала пенсию. По этому поводу бабушка Софья сильно ей завидовала.

Чем занимался дед Константин, я знаю смутно. Вроде бы когда‑то давно, до войны, он был учителем в начальной школе, но во времена, когда мы появились в Краснодаре, я помню деда Костю ходившим по дворам и пилившим дрова чужим людям. У сарая возле их дома всегда лежало много распиленных брёвен, и, когда дедушка укладывал одно из них на деревянные козлы, я пристраивалась где‑нибудь сбоку, на порожке, и вдыхала необыкновенные запахи сырого мха, горьковатой коры и высекаемых звенящей пилой сухих опилок.