Борис Мишарин - Исцеление

— Я понимаю, товарищ полковник, никто к нему КРУшников и не направляет, проверить сначала необходимо. Количество больных и расценки известны, можно высчитать его доход с большой степенью вероятности и сравнить с данными налоговой инспекции. Отсюда и плясать в дальнейшем. Если не подтвердится информация — спишите рапорт в дело.

— Хотя бы устно предварительно доложил, — как-то обреченно бросил полковник.

Никифоров еще раз ухмыльнулся, прикрывая рот рукой.

— Но вы же сами требуете…

— Ладно, иди. Готовь запрос в налоговую, я подумаю, — оборвал его зло полковник.

Никифоров вышел, злорадствуя внутренне. «К генералу побежит докладывать, самостоятельно поссать не может, — зная о нерешительности шефа, думал он. — Небось, о губернаторе и то бы меньше волновался, — рассуждал про себя Никифоров, — ни хрена, деваться ему некуда, подпишет запрос в налоговую, а это, по сути, официальное разрешение на проверку, которой он всегда сможет прикрыться». Он вернулся в кабинет и занялся заявлением.

Но на этот раз Никифоров ошибся. Информация, естественно, взволновала полковника, и он не решился доложить о ней даже генералу. Последствия могли быть нежелательными для него, и он вечером поехал домой к своему приятелю — начальнику налоговой инспекции, рассказал щекотливую ситуацию.

Долго они сидели за бутылочкой коньяка, обсуждая эту и другие проблемы, поздно вечером уехал полковник домой с чувством, что не все сказал ему оперок, не все поведал.

Михайлов никогда не делал бесплатных операций, действительно некоторые больные платили по 10 тысяч за операцию, но не все. Участники ВОВ и дети оплачивали рубль, «афганцы» и «чеченцы» два, пенсионеры, малоимущие, безработные платили три рубля за самые сложные операции. Третий год работал Михайлов, и недавно была у него плановая проверка, которая и сняла сразу все возможные подозрения.

Злился на Никифорова полковник, чуть не поставил он его в неловкое положение. Но, слава Богу, все обошлось благополучно. «Зачем ему потребовался Михайлов, что он хотел выяснить?» — никак не мог понять полковник Никифорова. Утром он написал резолюцию на рапорте: «Информация не подтвердилась, в дело, — и, подумав, дописал: «Тов. Никифоров, обратите внимание на качество получаемой информации».

Пустовалов изучал сводки негласного наблюдения, стенограммы прослушки. Кроме торчания на чердаке, звонка в клинику и разговора начальником УБЭП, интересной информации не было. С выводами он не спешил, решив еще раз обдумать все основательно. Налил кофе, отодвинул в сторону бумаги и задумался, делая маленькие глотки. Вначале можно было предположить, что Никифоров наблюдает за Михайловым из интересов своего управления. Но звонок в клинику и разговор с начальником явно не вписывались в это предположение — не могло быть у Никифорова подобного информатора. А вот под другие интересы подходили и звонок, и рапорт, которым он добивался официального разрешения на негласную проверку. Никифоров убивал двух зайцев — разрешение прикрывало его действия и главное: ему нужна информация. Какая, зачем? То, что Никифоров интересовался графиком дня, уходом и приходом Михайлова с работы, заботило Пустовалова больше всего. «Надо бы поставить «обманку» у входа в клинику, пусть он думает, что Михайлов ходит на работу вдоль внутренней стороны забора и сразу попадает в клинику, — рассуждал Пустовалов, — тогда они не будут точно знать, где он находится, а это им, видимо, необходимо. Прослушка на расстоянии — не получится, выкрасть — но как переправить за границу? Зачем звонил? Скорее всего, как раз уточнял вопрос, ведется ли запись приема больных на предполагаемый период поездки в Америку. Значит, у него есть связь, причем оперативная связь, должен же он слить куда-то свою информацию. Надо усилить наблюдение, не проморгать контакты.

Пустовалов решил еще раз просмотреть пленки, он рассортировал их на несколько групп: маршруты по работе, личные маршруты, контакты рабочие и личные. Личное общение и рабочие встречи не давали повода думать о возможной связи.

Он поставил кассету «личные маршруты», внимательно просмотрел ее еще раз, ничего не обнаружив подозрительного, как и на других пленках. Никифоров в одном месте даже два раза нигде не бывал. Вывод напрашивался двоякий: или он проморгал, не уловил возможный контакт, или встречи нечастые и все еще впереди.

Стоп, в подсознании промелькнуло что-то неуловимое, он еще раз включил запись. Никифоров шел по парку неторопливой прогуливающейся походкой, на следующий день — то же самое. И время совпадало, время! Он перемотал назад и снова включил запись — ничего существенного. Никифоров проходил по почти безлюдной аллее и выходил из парка, ни с кем не общаясь. Немногие прохожие, гулявшие в это время, не встречались на кассете два раза. Он снова просмотрел пленку и не нашел ничего особенного. Устав от напряжения, выключил видеомагнитофон, откинулся в кресле и допивал свой остывший кофе. В голове навязчиво гудела мысль: упустил, упустил, упустил.