Ей захотелось взглянуть на себя, переполненную радостью, и она медленно подошла к большому зеркалу, которое сама же подарила ему когда-то, уступив собственному тщеславию. По этому поводу Эрлинг приобрел шторы. Фелисия отвела в сторону штору и потемневшими вдруг глазами оглядела себя. Щеки у нее пылали, но она знала, что минуту назад была белая как мел. Найдет ли Эрлинг ее еще достаточно молодой? Груди у нее были большие и упругие, она перестала кормить всего неделю назад. Талия, как всегда, тонкая… Тридцать три года, Фелисия вздохнула с облегчением: цивилизация подарила женщинам лишние двадцать лет по сравнению с тем, что имели их матери.
Она вымылась и переоделась — джемпер, короткая пестрая юбка, носки, туфли без каблуков. То и дело поглядывая на часы, Фелисия тщательнейшим образом причесалась, подкрасила губы, напудрилась. На пол падали солнечные лучи, но в комнате стало прохладно. Она подбросила в тлеющие угли щепок и положила на них сверху несколько поленьев. И все время прислушивалась к шуму машин, ехавших по шоссе. Наконец одна замедлила ход и остановилась. Фелисия в ожидании замерла посреди комнаты.
На другой день они грелись на солнце, сидя у южной стены дома, немного разговаривали, но больше дремали или думали каждый о своем. Солнце стояло в зените, сладко пахло землей и травой, несколько раз звонил телефон. Эрлинг не обращал на него внимания.
Он думал о Готланде, на котором никогда не был. Там была Фелисия. В прошлом году летом они ездили туда всей семьей — Ян, она и их дочь. Ян предложил ей поехать на Готланд, когда в Венхауге покончили с весенней страдой, писала Эрлингу Фелисия. Он знал, что тогда она уже носила своего второго ребенка, и понимал, что между этим обстоятельством и Готландом была какая-то связь. На Яна было не похоже, чтобы он предложил такую поездку, он крайне неохотно покидал Венхауг. Что же это такое, радость, вознаграждение или еще что-нибудь? — думал тогда Эрлинг, сидя у себя в Лас-Пальмасе под козырьком окна с письмом в руке.
Четыре письма Фелисии позволили ему составить представление об этом сказочном острове, ему не пришло бы в голову ехать на Готланд, чтобы проверить, так ли там все на самом деле, и тем испортить сложившееся у него впечатление. Однако теперь он почему-то задумался об этом. Такое с ним было впервые — раньше он мог составить себе представление о том или другом месте, лишь побывав там, если не считать элементарных географических сведений, которые можно было почерпнуть из книг. Так уж я устроен, думал он. Сперва мне надо увидеть все своими глазами, и только потом это станет моим. Я не обрету Бога, пока не предстану перед его троном, а если верить его заповедям, мне не дано попасть туда. Наши органы чувств должны дополнять друг друга. Имеющий ухо да слышит, говорится в Писании. А что делать тем, кто больше полагается на глаза? Я, например, всегда больше боялся потерять зрение, чем слух. Странно, что пасторы и школьные учителя считают, будто только они созданы по подобию и образу Божьему, и потому требуют, чтобы мы верили им без оговорок. Мир, который я вижу, тут же становится моим и будет принадлежать мне, пока я существую. И никто не сможет отобрать у меня даже крупицы этого мира. Точно так же я не понимаю и ада. Должно быть, я самый богатый человек, один из немногих в мире, которые владеют всем, что видят. В Норвегии не осталось почти ничего, что я не мог бы назвать своей собственностью, мне принадлежат леса, поля и города. Кроме того, мне принадлежит половина Вест-Индии, большие пространства Америки, кусочек Марокко, немного Португалии, Испании, Италии, весь Копенгаген, Стокгольм, три королевских дворца, все распродажи в винных монополиях, Музей народного искусства Норвегии, Ватикан, небеса, университетская библиотека, солнце, луна, звезды и какая-то частица Фелисии.
В придачу к этому щедрая Фелисия подарила мне еще и Готланд с его старинным Висбю и другими сказочными местами. Как же так получилось? Она не такой уж хороший стилист, и больше всего Эрлинга злило, когда она ставила точку, не закончив мысли, и начинала писать о чем-то совершенно другом, что, вторгаясь в его сознание, теснило предшествующее. Письменно Фелисия выражала свои мысли, как отстающий в развитии ребенок, если только не была сердита. Гнев дарил ее мыслям неприятную ясность. Взгляд Эрлинга скользнул по ногам Фелисии, незагорелым, как и положено в мае, и он вдруг подумал, что именно в этих сердитых письмах он по-настоящему обрел Фелисию. Потом взгляд его остановился на ее руке, и внезапно, словно удар хлыста по лицу, перед глазами у него встал грязный, брюзгливый, беспалый старик — два растопыренных пальца на правой руке были не в счет. Как часто ему хотелось, образно говоря, швырнуть Фелисии в лицо этого старика с его вонючей одеждой и вонючей бородой.
Читать дальше