Ричард Форд - Канада

— К вам дети пришли, Нива, — жизнерадостно сообщил полицейский.

Он подтолкнул нас вперед, а сам отступил к стене, оставив меня и Бернер почти наедине с мамой.

— Ну, давайте, — сказал полицейский. — Она вам рада.

— О боже, — произнесла мама и встала.

Очки она держала в руке, однако, подойдя к решетке, надела их. Она была такой маленькой. На лице ее появились какие-то пятна. Кончик носа покраснел. Белые теннисные туфли без шнурков и свободное темно-зеленое платье без пояска, застегнутое спереди на пуговицы. Казалось, что под ним и груди-то никакой нет. Глаза за очками выглядели большими и пристальными. Мама улыбалась нам как посторонним. Мой взгляд притягивала, естественно, табличка со словом «САМОУБИЙСТВО». Наверное, оно относится к той, другой женщине, решил я.

— И как вы только додумались прийти сюда? — сказала мама. — Я же сказала: ждите Милдред.

— Мы не знали, куда нам еще податься, — сказала Бернер. — Вот и пришли к тебе.

Мама протянула к нам руки сквозь решетку. Я, так и не успев поздороваться с ней, взял правую ладонь, Бернер левую. Мама стиснула наши. Она показалась мне еще более усталой, чем позапрошлой ночью, когда разговаривала со мной в моей комнате. Я сразу заметил, что обручальное кольцо она сняла, и меня это испугало. Вторая женщина была одета, как мама, — теннисные туфли, зеленое платье. Она была рослая, крепко сбитая. Это бросалось в глаза, даже когда она сидела. Теперь эта женщина поднялась с маминой койки, легла на другую и повернулась лицом к стене. Поворачиваясь, она постанывала.

— Мы принесли для тебя туалетные принадлежности, но отдать их тебе нам не разрешили, — сказала Бернер. — Мы думали, ты будешь с папой.

— Ладно, — сказала мама, продолжая держать нас за руки, улыбаясь, вглядываясь в нас. Говорила она негромко. — Мне здесь как-то очень легко. Странно, правда?

— Да, мэм, — сказал я.

Голос ее звучал нормально — так, будто она может сию же минуту выйти из камеры и начать прогуливаться, беседуя с нами, по коридору. Встреча с ней поразила меня сильнее, чем встреча с отцом, отнюдь не производившим впечатление человека, которому в тюрьме ну никак не место. И при этом чувствовал я себя здесь каким-то ненужным, неспособным просто смотреть на вещи. У меня не шло из головы ее обручальное кольцо, однако спрашивать о нем я не хотел.

— Когда ты отсюда выйдешь? — требовательно спросила Бернер. Она плакала, но старалась удерживать слезы.

— Какое-то время мне здесь пробыть придется, — ответила мама. — Мы с моей подругой как раз об этом и говорили.

Она оглянулась на крупную женщину, которая лежала лицом к стене, дыша глубоко и размеренно. Одна ее нога покоилась поверх другой.

— Я пыталась дозвониться до вас, — продолжала мама. — Мне разрешили позвонить только один раз. Вы не ответили. Наверное, выходили куда-то.

Она поморгала, глядя на нас сквозь очки. От нее пахло потом. Обычный ее запах. А от тюремного наряда мамы веяло накрахмаленной чистотой.

— Что теперь будет с нами? — спросила Бернер. Слезы уже текли по ее щекам, подбородок подрагивал. Снаружи, на улице, проезжали мимо тюрьмы машины. Одна из них загудела. Это «снаружи» находилось так близко от нас. Мне не хотелось, чтобы Бернер плакала. Слезами ничему не поможешь.

— Куда мы поедем? — спросил я, вспомнив о мисс Ремлингер, которая должна была приехать и забрать нас из дома.

— Увидите. Это будет для вас сюрпризом. Чудесным. — Мама улыбнулась, покивала. — Я спасла вас обоих. Милдред вот-вот приедет за вами. Странно, что до сих пор не приехала.

Сквозь решетчатые двери в коридор вошел сопровождаемый еще одним полицейским молодой мужчина в светло-коричневом костюме, с кейсом в руке. Он направился было к нам, но остановился у камеры отца. Из нее высунулась отцовская рука. Молодой человек пожал и потряс ее. Отец засмеялся, сказал: «Хорошо, хорошо». Увидев, как этот мужчина разговаривает с отцом, я подумал, что связь между нашими родителями ослабла. Возможно, поэтому маме и стало легко. Что-то покинуло ее. Бремя.

— Вам не кажется, дети, что пора домой возвращаться? — сказала она сквозь прутья решетки.

Луч позднего утреннего солнца проник в ее камеру Мама отпустила наши ладони, улыбнулась. Мы еще и двух минут не пробыли рядом с ней. И не сказали ничего, способного хоть что-то изменить. Не знаю, впрочем, на что мы рассчитывали.

— Ты нас не любишь? — спросила, борясь со слезами, Бернер. Я посмотрел на сестру, дернул ее за руку. Она совсем пала духом.