Ричард Форд - Канада

— Когда тебя выпустят? — спросил я. Я вспомнил, как Бернер назвала наших родителей врунами, а следом мне полезли в голову и другие мысли. О Северной Дакоте. О синем летном костюме отца.

— Ты это о чем, сынок? — Он слабо улыбнулся мне.

— Когда тебе разрешат вернуться домой? — громким голосом спросил я.

— Когда-нибудь, наверное, разрешат, — ответил отец. Похоже, этот вопрос его не занимал. Он взъерошил пальцами волосы, совсем как в субботу в машине. — Вы на этот счет не беспокойтесь. Вам ведь вот-вот в школу идти, верно?

— Да, верно, — ответил я. Похоже, отцу казалось, что в тюрьме он сидит уже давно. Раньше он знал, когда начинаются занятия в школе.

— Вы с Бернер в шахматы друг с дружкой играете?

Сестре моей он пока не сказал ни слова.

— Где мама? — резко спросила она. Мы оба полагали, что родителей поместят в одну камеру. А следом Бернер спросила: — Вы правда банк ограбили?

— Вон там. — Отец указал большим пальцем на стену своей камеры, как будто мама прямо за ней и находилась. И прибавил: — Она со мной не разговаривает. Да я ее и не виню. — Он покачал головой. — Я с моей задачей не очень здорово справился. Надеюсь, вы, ребятки, не думаете, что со мной оно всегда так бывает.

На вопрос Бернер насчет ограбления он не ответил. А мне хотелось услышать его ответ, потому что я помнил, как несколько лет назад он сказал: «А я бы, пожалуй, попробовал».

— Не думаем, — сказала Бернер.

Он улыбнулся нам из полумрака камеры. Вы, наверное, полагаете, что если бы вам пришлось навещать в тюрьме вашего отца, то у вас нашлось бы что ему сказать, и нашлось немало. Бернер, к примеру, собиралась спросить у отца, не нуждается ли он в чем-нибудь, не должны ли мы позвонить кому-то — и если должны, то кому? Его родным? Адвокату? В мамину школу? Да и я не ощущал почти ничего из того, что ожидал ощутить. Тюрьма отменяет все — для того ее и придумали.

— Ладно, ребятки, заканчивайте, вам еще с матерью повидаться надо, — сказал стоявший за нашими спинами полицейский.

До коридора доносилась музыка, которую играло радио на его столе. Он понял, что сказать нам больше нечего, и решил избавить нас от неловкости. За окнами начался разговор. Баскетбольный мяч стукнул разок о землю и затих.

— Вон там далеко-о-о-о, далеко спутник летает, — сообщил мужской голос.

— Это кто ж тебе такое сказал? — поинтересовался другой.

Мяч застучал снова.

— Детям в тюрьму лучше не приходить, — сказал отец, вглядываясь в нас — с тревогой, как мне показалось. На лбу его вспухла вена.

— Это точно, — согласился полицейский. — Так ведь они ж тебя любят.

— Знаю. И я их люблю, — сказал отец так, будто нас рядом с ним не было.

— Ты не хочешь, чтобы мы позвонили кому-нибудь? — спросила Бернер.

Отец покачал головой.

— С этим пока подождем, — сказал он. — Я тут переговорил с адвокатом. Нас скоро в Северную Дакоту отправят.

Бернер ничего на это не ответила, я тоже. Школьный перстень отца все еще сидел на моем большом пальце. Я убрал руку с ним за спину — чтобы не пришлось о нем разговаривать.

— Мне и хотелось бы чем-нибудь порадовать вас, ребятки. — Отец сжал ладони, потом потер одной о другую. — Да только что я могу сделать хорошего, сидя здесь?

— Они это понимают, Бев, — сказал полицейский.

Тут бы мне и спросить про деньги, да я о них забыл.

Где-то зазвонил телефон, пронзительный звук пронесся по коридору, вдоль камер. Мы с Бернер несколько секунд простояли на месте. Не понимая, что еще можно сказать. Мы ведь с самого начала думали только о том, что должны навестить родителей, и ни о чем больше.

Полицейский положил ладонь мне на плечо, другую на плечо Бернер и стронул нас с места. Он понимал, что происходит.

— Да свидания, — сказала Бернер.

— Ладно, — сказал отец. С койки он не встал.

— До свидания, — сказал я.

— Ладно, Делл. Сынок, — сказал отец. На вопрос о банке он так ничего и не ответил.

Камера мамы находилась в самом конце тюремного блока и ничем не отличалась от отцовской — если не считать белой жестяной таблички, которая свисала с прутьев решетки на тонкой металлической цепочке. На табличке печатными красными буквами было написано: «САМОУБИЙСТВО». Пока мы шли по коридору, полицейский сказал, что особых удобств для «девушек» здесь не имеется. Все, что округ может предложить им, — это немного уединения.

Мама сидела на койке — такой же, как в камере отца, только матрас на ней был не рваный и набивка из него не вываливалась. Рядом с мамой сидела женщина, что-то негромко ей говорившая. В камере стояла еще одна койка. Покрытый пятнами стульчак был так же грязен, как отцовский.