John Irving - Правила Дома сидра

«Будущее выступило наконец из тумана, – шептал Гомер. – Я увижу океанский берег!»

– Тужьтесь, – приказал он женщине из Дамарискотты и спросил: – А Дамарискотта на побережье?

Шея женщины напряглась, рука с побелевшими костяшками пальцев вцепилась в руку сестры Анджелы.

– Совсем рядом! – крикнула женщина и вытолкнула свое дитя в Сент-Облако, его скользкая головка идеально легла в уверенную ладонь правой руки Гомера. Ладонь скользнула дальше вдоль гибкой шейки младенца, левой рукой он приподнял слегка ягодицы и вызволил его на свет Божий, как любил говорить д-р Кедр.

Родился мальчик. «Стирфорт», – назвал Гомер Бур второго принятого без помощи Кедра младенца. Перерезал пуповину и улыбнулся, услыхав здоровый плач новорожденного.

Кенди, очнувшись от эфира, тоже услыхала плач и содрогнулась. Если бы д-р Кедр взглянул на нее сейчас, он бы все-таки подметил в ее лице осознание вины.

– Мальчик или девочка? – спросила она еще нетвердо, так что ее услыхала только сестра Эдна. – Почему он плачет?

– Все в порядке, милая, – успокаивала ее сестра Эдна. – Все уже позади.

– Я хочу родить ребенка, в будущем, – сказала Кенди. – У меня он будет?

– Конечно. У тебя их будет столько, сколько захочешь, и они будут такие красивые!

– У вас родятся принцы Мэна! – вдруг сказал д-р Кедр. – Короли Новой Англии!

«Ишь ты, старый козел, – подумала сестра Эдна. – Заигрывает с пациенткой». И ее любовь к Кедру на миг подернулась рябью.

«Какая странная мысль, – проплыло в голове у Кенди, – но почему я их вижу так неотчетливо. (Она еще не совсем пришла в сознание.) И отчего там плачет младенец?» Д-р Кедр заметил еще один завиток, почти не различимый на ее смугловатой коже. Наверное, потому сестра Эдна и не увидела его. Он слушал плач младенца женщины из Дамарискотты и уговаривал себя: «Не будь эгоистом, внуши Гомеру, пусть подружится с ними». Уилбур Кедр глянул украдкой на приходящую в себя девушку, ее лицо излучало свет, суливший надежду.

«А яблоки люди всегда будут есть, – думал он. – Это будет хорошая жизнь».

Эмалевое яблоко с золотой монограммой на дверце кадиллака поманило Мелони – она все-таки оторвалась от окна и вышла наружу; попыталась отодрать яблоко, но оно не поддавалось. Соблазнило ее появление Мэри Агнес, прижимавшей к груди костлявыми руками пирамиду банок с медом и желе; и Мелони пошла посмотреть, что же происходит у отделения мальчиков. Но там уже ничего не происходило. «Такая уж моя судьба, – сетовала Мелони, – мне никогда ничего не достается». Даже эти красавчики куда-то исчезли, а ей было любопытно поближе на них взглянуть. И разжиться нечем – вот только на полу машины валяется какая-то старая книжка. Перст судьбы, решила потом Мелони, что книжка лежала названием вверх. «Крошка Доррит» – это ни о чем не говорило, но Чарльз Диккенс – любимец Гомера, это она знала точно. И она стащила книжку – не для себя, для Гомера, не подозревая, что совершила первый в жизни неэгоистичный поступок. В тот миг она не думала, что Гомер в благодарность ласково взглянет на нее. Она просто от всего сердца сказала себе: это подарок для Солнышка!

Обещание Гомера не покидать без нее Сент-Облака много значило для Мелони, она даже не сознавала, как много. И тут она увидела Уолли. Он шел к своему кадиллаку, то и дело оборачиваясь на холм. Мысленным взором он уже видел плодоносящий сад, сбор урожая, высокие лестницы в кронах, сирот, срывающих яблоки. В межрядьях пирамиды ящиков, трактор, тянущий прицеп, полный яблок, – неплохой выдался урожай.

Только где им взять трактор? – размечтавшись, Уолли споткнулся, устоял на ногах, огляделся кругом, вот и кадиллак. А Мелони уже в панике исчезла. Столкнуться наедине с этим красивым парнем? Она не выдержит его безразличия. Если он ужаснется ее безобразию – куда ни шло, да ей и нравилось ужасать людей. А вдруг он просто не заметит ее – вот что невыносимо. Или еще хуже – протянет банку с медом, – да она раскроит ему этой банкой череп. «Меня медом не купишь», – подумала Мелони, опуская за пазуху «Крошку Доррит», поближе к колотящемуся сердцу.

Она переходила дорогу между отделениями как раз в ту минуту, когда помощник станционного начальника по этой дороге поднимался к больнице. Она не узнала его с первого взгляда – так он разоделся. Для Мелони он всегда был дурень в униформе, напускавший на себя Бог весть что, хотя работал, по ее мнению, на глупейшей в мире работе – встречал и провожал поезда. Пустынность станции навевала на Мелони такую тоску, что она очень редко там появлялась.