Михаил Сергеев - Последний мужчина

За окном раздался протяжный вой сигнализации какого-то автомобиля.

— Убодали! — зло бросил режиссёр. — Не поверите, иногда хочется разбросать по тротуару шипов, чтоб не заезжали.

Сергей с удивлением поднял глаза:

— Послушайте, — произнёс он, — так и подмывает задать один вопрос, но сначала предлагаю выпить.

— Для смелости, что ли?

— Для неё, родимой. Потому что главного я ещё и не касался. — Он подошёл к столу.

— Ну, будем тогда, — протянул ему налитую чашку хозяин. Два крупных глотка Меркулова были так слышны, что Сергей, по-прежнему стоя, поднеся посуду уже ко рту, невольно подумал: неужели и я делаю это громко? Сосед взял кусок колбасы из нарезки и, медленно разжевав, с трудом проглотил его.

Прошло около минуты.

— Я все говорю, говорю вам, а хочу-то спросить вот о чём, — гость поставил чашку на стол, — вы что, действительно слепы, когда ставите снова и снова «Божественную комедию» Данте, отравляя души людей античеловечностью её страха перед наказанием? Вы что, безумны, когда, увлечённые задетым эго выдуманного Гамлета и подобных, жаждущих не просто отмщения смертью, но со страстью, с удовлетворением, бежите прочь от настоящей драмы сына Петра Первого? Здесь, в России. Драмы, рождённой не почёсыванием затылка, а душой, мечущейся между отцом по плоти и отцом всего человечества. Между злом и любовью. Между лютым, больным душою пьяным убийцей и Спасителем. Ведь до сих пор зритель знает о «больном» по лжи Алексея Толстого. При том, что всем известно о политическом заказе такого образа. Другим злодеем. — Он сглотнул и уже чуть тише проговорил:

— А вы продолжаете и продолжаете повторять своим детям: «Пусть убивают! Врагам — только смерть! Сострадание — ложь! Возмездие — истина!» Вы предаете человека, говоря такое. Ведь он верит вам. О другом думала Любовь , создавая человека. Вы задумывались над этим? Или пьяны до сумасшествия? Пьяны от аплодисментов и «Золотых масок»? Так они вам будут звучать и в аду!

Сергей покраснел, дыхание его стало частым. В эти секунды стало особенно заметно, как цепко держат его собственные представления о правильности восприятия, верности своих убеждений. Однако, одновременно и угнетая, не оставляют возможности отойти, отодвинуть хотя бы на время порождаемое ими возбуждение. Меркулов, с удивлением наблюдая за ним, поймал себя на мысли, что начал слегка побаиваться за гостя.

— Знайте же, — продолжал Сергей, не замечая пристального взгляда, — не зритель вам аплодирует, а выпестованное, воспитанное и сформированное вами существо. В ваших руках давно не кисть, а топор. Но даже им можно строить светлый дом, а можно рубить головы… Да вы чудовища. А как же вас называть? Вроде нормальные люди, едите и пьёте как все. Рожаете и воспитываете детей. Бегаете по утрам и даже не наблюдаетесь у психиатра. Что происходит с вами, с теми, кого вы восхищаете? Неужели и впрямь ритуалы вокруг перевёрнутой пентаграммы — развлечение для придурков, а настоящий сатанизм имеет вполне приличное лицо? Ваше.

— Стойте! — прервал его Меркулов. Каким-то шестым чувством он понял, что остановить гостя сейчас можно его же приёмом. — Так дальше не пойдёт! Вы сейчас договоритесь до того, что мы едим по ночам младенцев! Голословную болтовню слушать не намерен. Скоро доберётесь…

— Не доберусь!

— До Данте и кое-кого ещё уже добрались! Осталось упрекнуть прозаиков, что не пишут стихи, а поэтов — что не ставят пьесы!

— Ах, вот оно что… Хорошо, дайте мне десять минут, чтобы отвергнуть ваше обвинение! — резко произнёс Сергей. Было видно, что он настроен решительно.

Раздраженный Меркулов, поколебавшись в сомнениях — достигнута ли цель, нехотя кивнул:

— Валяйте, только десять, не больше.

— Тогда с главного. Для вас, конечно, не секрет, что комедия Данте никогда не была «Божественной». И Боккаччо, также один из ваших кумиров, хорошо известный, мягко говоря, другими взглядами на мораль, через пятьдесят лет после смерти автора лицемерно добавил это слово в название. Может, издеваясь? Я упоминал, Боккаччо в конце жизни глубоко раскаивался, что некогда писал безнравственные книги. Как он сам признавался в письме родственникам, по «приказу свыше». Вы, наверное, уже догадались, что я прочёл достаточно литературы на этот счет, имею основания предполагать, чей приказ исполнял он. А что получил взамен, вы знаете и без меня — известность и признание. Так что его книги, да что там говорить — он сам продолжает убивать. И пока последнюю из них держат чьи-то руки, автор там «будет искать смерти и не находить её».