Михаил Сергеев - Последний мужчина

— А как это всё связано с вами… — Меркулов многозначительно посмотрел на говорившего, — с вашим визитом ко мне?

Гость встал и, медленно отойдя в угол, обернулся.

— Если Пушкина, Лермонтова и прочих Он, — Сергей выразительно показал пальцем в потолок, — решил избавить от испытания падением, а значит, и от ужасов ада, то другим даёт возможность восстать из пропасти, где они уже оказались. Искупить всё и разом. Вот для чего вам нужна моя пьеса.

Режиссёр откинулся на спинку кресла.

— Нет, все-таки вы наглец! Приходите, тратите моё время, морочите голову, ещё и обвиняете… каким-то нелепым приговором!

— Поправить положение легко. Только слово, и вы забудете обо мне, — спокойный ответ гостя подействовал отрезвляюще. Меркулов смолк, отстранённо уставился в окно, и только барабанящие по столу пальцы выдавали напряжённую работу мысли.

Это продолжалось недолго. Через несколько минут, словно вспомнив, что гость всё ещё здесь, режиссёр, как ни в чем не бывало произнёс:

— Я, уж простите, вернусь к нашему разговору. Лев Николаевич и Шекспир. Как-то уж все бесспорно. Да и не узок ли круг? Не люблю я «гладкости», одного ответа на такие вопросы. Не переношу однозначности и категоричности.

— А как же вы переносите категоричность всеобщего принятия? Того же Дали или Малевича? Где же последовательность? Где хвалёные сомнения художника?

— Так и величие Толстого общепризнано!

— Ну, не лукавьте. Он шарахался от причисления к «беднягам». Пережил страшную трагедию от такого признания. Можно сказать, отрёкся. Единственный. Нет, есть ещё один — Перельман… да нет, что я говорю, многие. — Меркулов удивлённо посмотрел на него. — А ваши сомнения относительно оценок Толстого имеют варианты? — спросил Сергей.

— Варианты всегда есть. Допустим, невзлюбил Шекспира. Так вот банально невзлюбил. Согласитесь, довольно распространенное и вполне человеческое чувство.

— Значит, всё-таки предвзятость? — гость покачал головой. — Нет, Толстого в предвзятости упрекнуть нельзя. Где мотивы? Ревность? Или зависть к славе? Такие исключит любой из его противников. И потом, там не только Шекспир. Там и Чехов, Мопассан… Другие художники. Можете почитать — даже захватывает. Это что касается узости круга. А оперу Вагнера «Кольцо нибелунгов» слушали, и, наверное, неоднократно? — Тот кивнул. — Смею предположить, что по своей воле только раз — первый. — Меркулов снова кивнул. — Так вот, про оперу он выразился вообще жёстко, как сейчас помню — «…ни в одной из известных мне подделок под искусство не соединены с таким мастерством и силою все приёмы, посредством которых подделывается искусство». А ведь Толстой чувствовал музыку как никто другой. Плакал. Да, — Сергей резко вдруг вскинул руку, — кстати, и в наше время находятся великие бунтари! — необычного Вагнера почувствовал и Коппола — помните «Апокалипсис сегодня»? Как вам уничтожение детей и женщин Юнайтед Стэйтс армией под музыку Вагнера «Полет валькирий»? Какое попадание в десятку! — он сложил на груди руки. — Так что не только Толстой, не только. К тому же не поверю, что вы не заметили поразительного сходства персонажей его опер, мрачных и тусклых злодеев, брызжущих проклятиями, с характером автора. Впечатляет, Василий Иванович? Нет, убивает.

— Прямо убивает? Куда хватили!

— Меня поражает ваша лиричность. Вам же не двадцать. — Сергей развёл руками и покачал головой. — Один из великих русских пианистов, удостоенный буквально всех главных призов мира, однажды был вынужден выслушать откровения знаменитого венского музыканта. «Андрей, не обижайтесь, но ваш Святослав Рихтер, — сказал тот, — кадавр. То, что он делает с музыкой, нам дорого обойдётся, так как кадавр обладает нечеловеческой выносливостью и хитростью с непременным желанием мирового господства — и всё это при мёртвом содержании, но совершенной форме. Это убивает музыку».

— Мало ли кто в Вене не любил Советы. И лауреатов Сталинских премий. Или, хотите сказать, Дали попался Гала, а Рихтер — Нине?

— Вы поражаете иногда прозорливостью, но дослушайте… Наш пианист был потрясён, услышав то, что и так давно знал как хороший знакомый Рихтера. Знал того, помягче бы выразиться, изнутри. Как музыкант, как гений, наконец. В своей книге он так и пишет: «И действительно, каждая нота Шопена или Моцарта в исполнении Рихтера — это мёртвая нота, яд, убивающий душу музыки и душу слушателей. С какой мрачной яростью крушил он в своей игре всё живое и превращал душистый, весёлый, радостно звучащий мир в гнилую кладбищенскую мертвечину, в самого себя!» Прямо в нашу тему! Осмелился обнародовать то, на что ваше табу до сих пор. А как же дети, которые не существовали для него как объект на этой планете? Наши дети? И здесь Шекспир? Яд прямо в ухо?