Михаил Сергеев - Последний мужчина

— Ну, наверное, всё-таки не всем? — Меркулов многозначительно с искринкой баловства, поднял брови.

— Всем. А некоторым пойдет и в награду!

— Ну, приехали! Уж не нам ли?

— Я не такой смелый, как вы, Василий Иванович! — Сергей улыбнулся.

— Да… как говорят на Руси, без бутылки не разобраться. Так что, за ваш роман?

— Не… за то, чтоб демоны не подмяли ни меня, ни вас.

— Согласен, — торопливо ответил тот, и через секунду пустая чашка звякнула о блюдце.

Наступившая пауза была бы понятна каждому из российских подданных.

— Классная закуска, — поднося ложку с баклажанной икрой ко рту, засмеялся гость.

— Да ещё с «бородинским». Много толкового родилось под неё, — хозяин кивнул на бутылку. — Человечество двигалось вперёд.

— А в такие минуты — рывками!

Оба захохотали.

— Послушайте, — Меркулов поудобнее расположился в кресле. — А ведь Врубель иллюстрировал лермонтовского «Демона». Если уж вы улавливаете связь между гибелью Михаила Юрьевича с темой, то, по логике, с художником…

— Совершенно верно! — воскликнул собеседник. — Но это было только начало! Ведь потом он написал своих знаменитых демонов! А ведь в них больше тоски и тревоги, чем гордости и величия. Одно и то же, что и у поэта! О чём вдруг затосковал его образ? Ясно, о чём! О любви! Но самое таинственное — это динамика. Посмотрите, как всё начиналось. В тысяча восемьсот девяностом году он пишет «Сидящего демона». Если вглядеться, это уже человек. На рубеже двадцатого столетия — «летящего», а через три года — «поверженного». Если бы вы и не знали финала, его легко угадать!

— Да, именно тогда он ослеп. Я знаю, — кивнул хозяин кабинета. — И начал сходить с ума.

— А в приступах безумия просил у Бога глаза из чистого изумруда!

— Но ему не дали, — грустно промычал Меркулов, всё ещё закусывая.

— Не факт! — Сергей вспомнил подобный диалог. — Врубель был уверен в противоположном! И видел новыми глазами недоступное нам! Потому и принимали за сумасшедшего. Незнакомо?

— Да, явление существует.

— Но интересно и другое, — гость прервался, уделив внимание аккуратности намазывания икры на хлеб.

— Этика? — поддел его Меркулов и засмеялся.

Смех не остановил намерений Сергея, но улыбку вызвал.

— Работал он у Саввы Мамонтова — олигарха того времени. А потом написал его портрет. Вскоре тот был разорён, попал в Таганскую тюрьму, по сути, был уничтожен и умер в одиночестве. А начиналось всё с Лермонтова. Кстати, люди, изображенные или упомянутые в зале демонов Врубеля в Третьяковке, кончили плохо. Даже те, кто просто принимал участие в оформлении. Кроме одного. Пока.

— Кого?

— Одного современного мецената. На чьи средства зал был реставрирован. И в благодарность его фамилия красуется над входом.

— Н-да. Неосторожный поступок.

— Согласен. Неосторожное обращение с таким предметом, как искусство, афиширование участия чревато большими неприятностями, а уж вольное…

— Что вы имеете в виду?

— Да что знают все. К примеру, Чайковский умер через десять дней после исполнения своей знаменитой Шестой симфонии. Последней. А ведь его смерть оставила много вопросов. Великий Леонардо — через день после Вальпургиевой ночи. Его картины — загадка, но чья? Солоницын в сорок пять лет играл сорокапятилетнего Достоевского. Умер в долгах, как и его герой, в сорок семь. Кстати, последняя роль — Гамлет. Тарковский после «Сталкера». Таких примеров масса.

— Всё-таки, думаете, играть покойника нельзя?

— Дело не в этом. Просто актёры ближе всех стоят к черте, за которой душа и сам человек не единое целое. Ведь они с молодых лет мечтают стать знаменитыми. Мы говорили уже об этом. А что такое знаменитый актёр? И что такое его мечта? Второе и есть главная внутренняя драма. Смертельная рана души. Одарение же талантом при такой мечте — рана вторая. Ведь каким талантом? Талантом покинуть, отторгнуть свою сущность и стать другим, пусть даже на время. Иначе никакого актёрского «величия»! Где-то на этом пути и находится точка невозврата. Здесь и сходятся эти раны, как два смертельных тиска, и удавляют жертву. Помните: «перевоплощение преступно»? Когда ты впускаешь чужую душу, душу своего героя — полбеды. Но когда, покидая свою, полностью перевоплощаешься, что не только возможно, но и главная цель, да и мечта многих, — ты преступаешь порог. И прикасаешься к смерти. «Отодвинутая» душа не может узнать тебя, перестаёт быть родной и пугается в растерянности. Ты — другой! Так человек становится чудовищем. Чудовищем, губящим душу. Люди исключительного дарования, пережив такое состояние, задавали себе вопрос: «Ради чего?». И приходили в ужас от ответа. Иногда умирали. Вот выбор! Вот падение! Какой там Гамлет!