Катарина Причард - Негасимое пламя

— Я был занят, — раздраженно ответил он.

Мифф взглянула на груду рукописей, лежавшую на шкафу возле письменного стола.

— Но это еще не причина затворяться в душной каморке, — воскликнула она, раздосадованная его скрытностью. — Нельзя жить таким отшельником!

Он не мог признаться ей, что стыдится поражения в своей одинокой борьбе с прессой и потерял надежду когда-нибудь зарабатывать на жизнь журналистикой.

— О, знаешь ли! — Его внезапно осенила идея, и он ухватился за нее, чтобы ускользнуть от смущавших его вопросов. — Я хочу написать книгу. Все это, — его взгляд обратился к отвергнутым рукописям, валявшимся на шкафу, — может быть использовано в качестве основы. Придется порядком повозиться, чтобы обработать это как следует. Но если я сумею создать что-нибудь стоящее, пожалуй, никакого времени не жаль.

Мифф слушала его с легким сомнением.

— Все равно, папа, я сильно беспокоюсь за тебя, — сказала она, смягчившись, — у меня скоро будет второй ребенок, и мне хотелось бы видеться с тобой хоть изредка.

— Детка моя, — он обнял ее, — не надо тревожиться обо мне. Я должен сам справиться со своей неудачей. А быть помехой тебе и твоему счастью я не хочу.

Вот почему, подумал он, когда она ушла, нельзя признаться ей, что у него нет надежды написать книгу, которая имела бы хоть малейший шанс быть напечатанной; признаться, что он уже исчерпал все свои средства и ему не на что жить, чтобы продолжать писать.

Дэвид знал, что Мифф сильно огорчилась бы, узнав об этом; и он не мог заставить себя занять у нее денег, так как не знал, когда сможет отдать долг. Они с Биллом купили себе домик на ее долю от денег, полученных за «Элуэру», и теперь у них масса расходов — налоги, различные выплаты и взносы, наконец — дети.

Ему была невыносима мысль добавить Мифф новые расходы. Нийл? Гордость не позволяла Дэвиду обратиться к нему за «финансовой поддержкой». Со времени своей женитьбы Нийл ни разу не побеспокоился узнать, не нужно ли вернуть отцу хотя бы часть одолженных денег. С Мифф и ее мужем Нийл отношений не поддерживал.

«Слишком занят своей работой и своим новым окружением», — думал Дэвид.

Он не мог больше зарабатывать на жизнь своим пером. Это возмущало его. Но нужно было смотреть правде в глаза.

Дэвид полагал, что его мастерство журналиста сделает свое дело и статьи его обязательно привлекут внимание редакторов крупных ежедневных газет, потому что его статьи всегда отличались силой и блеском изложения. Но, очевидно, эти качества не искупали содержания его статей. Ему не давали высказать то, что он хотел, несмотря на безупречный стиль и изящную иронию.

Рукописи Дэвида возвращались к нему, подобно почтовым голубям, со всех концов Австралии, из всех газет и журналов. Многие из них, подозревал он, просто терялись в груде бумажного мусора, который скапливался в углу редакторского кабинета.

Его статьи, думал Дэвид, пожалуй, выиграли теперь в силе и убедительности, потому что он стал ближе к простым людям, узнал, чего они опасаются и что мешает им понимать многое из того, что является для них жизненно необходимым. Его язык стал свободнее, проще, горячая речь лилась из самого сердца, взволнованного общением с сердцами других людей. Он научился видеть под внешним слоем невежества и безразличия крупицы золота, заложенные в человеческой натуре, хотя, быть может, и скрытые под наслоениями веков — суевериями, предрассудками, взаимной враждой. Он был уверен, что все эти наслоения будут сметены, если только удастся убедить людей жить во имя борьбы за мир и торжества доброй воли.

Дэвид понимал, что он потерпел поражение, не справился со своей задачей: ему не удалось вдохновить массы на борьбу за мир, убедить их, что это важнейшая жизненная необходимость наших дней. Он не стал «источником энергии» для великого дела, как надеялся быть, насмешливо говорил себе Дэвид, не зажег энтузиазмом своих соотечественников, погрязших в лени и фатализме прошлых десятилетий.

Он почувствовал, что писать далее — бесполезно. Надо изыскивать другие средства воздействия на людей.

«Вот если бы я был художником! — думал Дэвид. — Картина оказывает мгновенное действие на людей. Один плакат стоит нескольких ярдов печатного текста». Но он не владел никаким искусством, кроме искусства составления фраз. А ему надо найти какой-то способ зарабатывать хоть по нескольку шиллингов в день для поддержания «жизни и горения». Это клише понравилось Дэвиду. Без внутреннего огня человек обречен на жалкое прозябание. Он невольно поморщился, вспомнив, что его собственный огонь сейчас едва теплится.