Катарина Причард - Негасимое пламя

Шарн помогала ему составлять эти таблицы, к которым для наглядности прилагались диаграммы.

Странная дружба установилась между ними: чуть сдержанная и недоверчивая, словно они боялись, что ветер частых ссор задует ее. Дэвид начинал ценить советы и помощь Шарн.

Он думал о ней прежде всего как о товарище по работе, способном, преданном делу. Ее откровенный критицизм и бескомпромиссность часто раздражали его, хотя он не подавал вида. Его восхищала ее целомудренная прямота и отсутствие женских уловок: она не пыталась ничего изменить в их товарищеских отношениях, если вообще что-нибудь понимала в искусстве обольщения — в чем Дэвид сомневался. Он догадывался, что Шарн возмущает его склонность к компромиссам, его идеализм и позиция независимого интеллигента. Но он не подозревал, что ее покоряло присущее ему обаяние, не поддаться которому было очень непросто, и что именно из чувства протеста она была с пим сдержанна и порою необъяснимо резка.

Ей было стыдно за свое поведение; не могла же она объяснить, что ни один мужчина до сих пор не искал ее общества и не любил говорить с нею, как Дэвид. Ей казалось, что молодые люди считают ее чопорной и скучной, не из числа девушек, за которыми можно поухаживать, провести весело время на вечеринке. Польщенная вниманием Дэвида, она непрестанно терзалась мыслью, что придает слишком большое значение его дружбе и может лишиться своего неверного тайного счастья.

— Неплохая мысль дать наглядный аргумент против роста вооружений, — заметила Шарн, когда, подсчитав цифры, они составили диаграммы, — но захочет ли какая-нибудь из газет…

— Напечатать это? Нет! — сказал он, вскинув брови и насмешливо блеснув глазами. — Я не жду слишком многого от нашей «свободной прессы». И все же считаю, что необходимо бомбардировать их статьями. Мы не имеем права сдать ни одной позиции, пока есть надежда укрепить наше единство в борьбе за мир.

— Единство! — горько воскликнула Шарн, вспоминая недоброжелательство, с каким она постоянно сталкивалась. — Порою мне кажется, что это такая же фантазия, как и мечта о разоружении.

— Постыдились бы говорить так!

— Да, я знаю: «Сомнения — предатели»[Шекспир, Мера за меру (акт I, сцена 4).]. — Она улыбнулась и тотчас же снопа стала серьезной. — Но ведь эти сомнения не повлияют на успех, если мы не будем страшиться попыток.

Дэвид процитировал ей Эмерсона:

— «Когда люди когда-нибудь объединятся, они будут жить, общаться друг с другом, пахать землю, собирать урожай и править государством как бы при помощи добавочной нематериальной силы, как в том знаменитом эксперименте, когда четверо людей на едином дыхании подняли с земли тяжелого человека одними только мизинцами, не испытав при этом чувства тяжести».

— «Когда люди объединятся»! Но ведь мы как раз и обсуждаем, как добиться этого единства, — возразила Шарн.

— Вряд ли мы когда-нибудь добьемся полного единства! — Дэвид улыбнулся, видя, каким серьезным вдруг стало ее бледное простодушное лицо. — Но если на нашей сторопе будет даже незначительное меньшинство, оно даст нам эту «добавочную нематериальную силу».

— Единство противоположностей — общеизвестный закон философии, — стала вслух размышлять Шарн. — Он определял прогресс человечества на протяжении веков. Диалектика развития…

— Я не марксист, вы знаете, скорее я неоперившийся птенец, присевший на жердочку с левого края.

Насмешливый тон Дэвида рассердил ее.

— Пора бы вам и опериться! — резко сказала она и отвернулась.

— О Шарн, послушайте. — Дэвид сразу же пожалел, что позволил себе пошутить над ее педантичной манерой вести разговор. — Я вовсе не то хотел сказать, я совсем не хотел…

— Швырнуть в меня камень, — закончила опа его мысль. — Вы так отвратительно высокомерны и небрежны, когда рассуждаете об идеях, в которых ничего не смыслите!

Он помедлил с ответом, раздумывая над брошенным ому обвинением.

— Вы правы, вероятно, — сказал он наконец смиренно и добавил: — Клянусь богом, дитя мое, я всегда считал, что вы превосходите меня и в знаниях и в способностях. Я же просто пытаюсь отстоять свое достоинство. Вот и все. И вообще, как неумно все это!

— Простите меня! — Глаза Шарн наполнились слезами. — Это просто ребячество с моей стороны так выходить из себя! Я не заслуживаю вашего доброго мнения обо мне, Дэвид!

Последовало одно из многих примирений, способствовавших еще большей близости между ними. Когда она взглядывала на него, ее глаза начинали лучиться, трогательная преданность отражалась в них. У нее были глубокие таинственные глаза. Они составляли ее главную прелесть, обнаруживая ее чувствительную, страстную натуру, проявляющуюся особенно ярко в минуту восторга, когда она бывала взволнована строчкой стихотворения, солнечным бликом на реке, песней птицы.