Катарина Причард - Негасимое пламя

Не раз он испытывал искушение снять с нее очки: ему казалось, что они скрывают от него ее душу. Мечтательная невинность ее взгляда пробуждала в нем желание поцеловать ее, когда они прощались, как он сделал это тогда вечером, после первого, проведенного вместе дня. Но Дэвид твердо сказал себе, что подобный сентиментальный флирт с Шарн был бы недопустим и непростителен. Он по возрасту в отцы ей годится, хотя вообще-то, может быть, и не так уж стар.

Как бы то ни было, он совсем не хотел, чтобы у Шарн создалось впечатление, будто его заинтересованность в ней означает нечто большее, чем просто уважение к ее знаниям и способностям. И он не раз говорил ей, как высоко ценит эти ее качества. После трех лет аскетической жизни Дэвид был встревожен и смутно обрадован кипением почти забытых чувств. Они не волновали его, невесело припоминал он, с тех самых пор, как он порвал с Изабель, молодой вдовой, своим пылким, но недолгим увлечением. Это было до того, как погиб Роб и как им овладело решение посвятить остаток своей жизни борьбе за мир.

Теперь ему ничего не оставалось, как только избегать дальнейших встреч и задушевных разговоров с Шарн. С тягостным чувством он пришел к мысли, что разрыв их дружбы больно заденет ее; и все же он считал, что лучше сделать это теперь, чем позволить возникнуть чувству у нее к нему или у него к ней, что поведет к более серьезным осложнениям. К тому же, напомнил себе Дэвид, освободившись от семейных обязанностей, он просто не может взять на себя новую обузу.

Работа! Вот что действительно важно! Она стала для него важнее, чем что-либо или кто-либо. Впрочем, Дэвид иронически усмехнулся своей проницательности, — по-видимому, она не казалась важной никому, кроме него самого.

В течение нескольких недель он не виделся с Шарн, избегая мест, где они могли бы встретиться.

С головой уйдя в изучение документов, освещающих экономические проблемы разоружения и пути решения этих проблем, он сумел подавить в себе угрызения совести в отношении Шарн. Он смог забыть и свое беспокойство о ней, так как был поглощен всецело подготовкой реферата на тему — возможно ли перестроить военную промышленность на мирный лад и таким образом обеспечить работой миллионы людей, когда закроются военные заводы и фабрики, изготовляющие оружие.

Советское правительство заявило, что оно прибегнет к оружию массового уничтожения лишь в том случае, если подвергнется нападению, то есть в целях самозащиты. Оно выступает за всеобщее и полное разоружение и за контроль над ним, что означает прекращение всех видов испытаний ядерного оружия.

Как провокационны и безумны были заявления американских военных властей! Они стремились к непрекращающимся военным действиям, вместо того чтобы избегать их, охотно шли на риск новой мировой войны, которая принесла бы гибель всему человечеству. Ради чего?

Дэвиду хотелось крикнуть всем этим заокеанским поджигателям войны: «Но ведь жизнь идет вперед! Неуклонно идет, слышите вы, идиоты!»

Он смеялся про себя над самообманом тех, кто, подобно страусу, пряча голову под крыло, тешил себя пустыми иллюзиями. Их обуревало жестокое желание нажать кнопку большой термоядерной войны. Это было очевидно. В то же время Дэвид не нашел ни одного заявления со стороны советских генералов или политических деятелей, в котором выражалось бы намерение спровоцировать войну или бомбить Соединенные Штаты. Однако русские высказались с достаточной ясностью по вопросу о том, что если их народ или их союзники подвергнутся нападению со стороны США, то они дадут отпор, используя все имеющиеся в их распоряжении средства.

Летели дни, недели, месяцы, но Дэвид не замечал бег времени: он составлял сводки из собранных им материалов, стремясь доказать, что единственно разумной реакцией на политику безумных поджигателей войны является борьба за мир. Разоружение или смерть! Он утверждал, что дилемма «Быть или не быть» стоит сейчас перед всеми народами и правительствами.

Однажды, на исходе дня, когда, выйдя из библиотеки, он спускался вниз по ступенькам, распугивая голубей и рассеянно насвистывая, его догнала Шарн.

— Что случилось, Дэвид? — спросила она, задыхаясь, — Я чем-нибудь обидела вас?

— Я стараюсь опериться, — бросил он и прошел мимо.

Она смотрела ему вслед, оскорбленная, недоумевающая.

Когда неделю спустя Мифф зашла навестить его, он догадался, что ей известно о его злой выходке.

— Что стряслось с тобой, папа? — спросила Мифф, с беспокойством глядя на его осунувшееся лицо и неряшливый вид. — Ты сто лет не был у нас, и Шарн говорит, что от нее ты тоже постарался отделаться.