Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

— Как они могли?! Я ведь доказал им, что система, на которую они опираются, насквозь фальшива! «Мятежник! Изгнать его!» — кричали они. Вот так и начались годы моих странствий по Нидерландам и Франции, в полном одиночестве, не считая присутствующего здесь дорогого Элли; это было еще до того, как начались неприятности, в результате которых имя Le Divin Abbe со мною вместе достигло ваших чудесных берегов. Нелегкие были времена, да, Элли? — Элли грустно кивнул. — Но мы сносим превратности нашей судьбы, как и подобает истинным путешественникам! — Он повысил голос; речь его явно близилась к кульминации. — И содействуем делу науки в силу наших скромных способностей!

— За дело науки! — приветствовал Элли своего компаньона чашкой с чаем.

— Спасибо, Элли. — Он прервал свою историю, его пальцы бесцельно прошлись по клавиатуре, сорвав два-три звука. Затем с полки позади фортепиано Калькбреннер снял сильно замусоленную книгу.

— Вот. « Traiti des Sensations ». Ваш рассказ напомнил мне о предпосланном ему посвящении.

Возведя очи горе и прижав книгу к груди, как талисман, он провозгласил по памяти:

— «Мы не можем помнить о том состоянии невежества, в котором мы родились. Это состояние не оставляет по себе никаких следов. Мы вспоминаем о своем невежестве лишь тогда, когда вспоминаем то, чему научились. Чтобы понимать, что мы чему-то учимся, мы должны прежде уже что-то знать. Мы должны иметь некоторые представления, прежде чем мы сможем заметить, что когда-то таковых не имели». — Он вздохнул. — Великолепно…

И глаза его закрылись перед величием этих вызванных ex nihilo строк.

— Разве не в такой же ситуации оказывается каждый доктор? «Мы вспоминаем о нашем невежестве лишь тогда, когда вспоминаем то, чему научились…» Именно так! Друзья мои, сохраните эти слова в своих сердцах, ибо смысл их всеохватен. Статуя обретает полное сознание и жизнь лишь благодаря знанию о прежнем своем небытии, благодаря наблюдению за тем, как в процессе ваяния она становится самой собой. Вот что нам предстоит прозреть в вашем случае, сэр, — сказал он, взглянув на Ламприера. — Нам предстоит взяться за вашу историю и добраться сквозь ее рычаги и шестерни до истоков поломки; нам предстоит подрегулировать ваши винты на ту решающую четверть оборота, которая приведет ход вашего механизма в порядок…

Однако, несмотря на эти пролегомены, доктор Калькбреннер не выказывал ни малейшего намерения выслушать историю жизни Ламприера. Он продолжал разглагольствовать о природе человеческого разума, петь хвалы к divin Abbe de Condillac и время от времени касаться случая Ламприера так поверхностно, словно тот имел лишь самое незначительное отношение к любимым его темам. Изредка он задавал Ламприеру вопросы. Тот отвечал, чувствуя, как возвращающаяся тошнота вытесняет головную боль, и подозревая, что виной тому окружавший его со всех сторон красный цвет. Посвятив еще некоторое время рассуждениям о некой беременной женщине и дельфине, об усохшей шишковидной железе, которую ему когда-то довелось наблюдать в Экс-де-ла-Шапель, и о некоем «мсье Сьенуа», чью хроническую задержку мочи удалось излечить лишь благодаря соседу, поджегшему его дом, славный доктор перешел наконец к диагнозу.

— … итак, из приведенных примеров ясно, что симптомы, которыми вы страдаете, — удивительно редкие, должен заметить, — вызваны не чем иным, как проективно-объективной палифразной эхопрак-сией. С палифразией мне впервые довелось столкнуться в Зальцбурге, где некий джентльмен читал руководство по родовспоможению. Задом наперед, разумеется. — Он показал жестом, что о последствиях этого он говорить не в силах, столь ужасны они оказались. — Эхопраксия обычно бывает связана с массовой истерией. Стремление подражать телесным движениям тех, кто находится поблизости, сплошь и рядом встречается в военных условиях. Вы, конечно, понимаете, что l ' Abbe de Condillac не рассматривает такие явления непосредственно… По-видимому, вы функционируете наподобие водяного насоса;, читаете, накапливаете и выпускаете, вот по такому примерно принципу… — Калькбреннер нахмурился.

— Может, нужно чем-нибудь отвлечься, — предложил Септимус.

— Именно к этому решению я и веду, — подтвердил Калькбреннер.

— О Эрнст! — Это был Элл и.

— Предположим, какое-нибудь хобби…

— … которое стало бы отдушиной для чрезмерного чтения, — закончил за него фразу Септимус.