Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

— Они вам понравятся. Во всяком случае, вы понравитесь им. Эрнст совершенно замечателен, в своем роде…

— Да, но кто они такие? И зачем мы идем к ним? Они шли мимо ряда скромных домов. Внезапно Септимус резко остановился и громко постучал в ярко-красную дверь. Затем он повернулся, чтобы ответить:

— Они доктора, которые лечат расстройства ума, Джон. А мы здесь, потому что вы безумны.

Безумен. Лицо Ламприера застыло, но тут дверь начала открываться, и он едва успел взять себя в руки, чтобы предстать перед луковицеобразным улыбающимся человеком, который приветствовал Септимуса, словно давно потерянного сына.

Не торопясь с представлениями, их провели прямо в гостиную, служившую также и приемным кабинетом Элмору Клементи и Эрнсту Калькбреннеру, которые в разное время носили прозвища еретиков, содомитов, дилетантов, шарлатанов, бунтовщиков и в конце концов стали друзьями Септимуса.

— Жертвы клеветнических измышлений, — сообщил Септимус, когда они вошли в комнату. — Хорошие друзья, чертовски хорошие друзья.

Гостиная утопала в красном. На полулежали темно-малиновые бухарские ковры, окрашенные фуксином и киноварью стены были закрыты красными занавесями. Фортепиано в дальнем углу смотрелось ржаво-бурым пятном. Встретивший их человек стоял, ожидая, пока они обвыкнутся с обстановкой. Полосатая розовая рубашка с ярко-алой шелковой подкладкой, кружевными манжетами в морском стиле и пуговицами в виде черепов, поверх нее двубортный жилет из малинового бархата, расшитый оранжевыми лилиями, и сверх всего — роскошно возлежащий вокруг шеи шарф, отделанный кружевом. Напудренное и нарумяненное лицо обрамляли локоны тщательно причесанного парика. Покачивая головой, хозяин ожидал, когда ему представят гостя.

— Септимус? — вопросительно пропел он. Септимус взялся за дело.

— Джон, это мой ученый друг Элмор Клементи.

— Называйте меня просто Элли, — представилось странное создание.

— А я, — прозвучал голос у них за спиной, — Эрнст Калькбреннер. — В дверях появилась высокая худая фигура в сером. — Рады видеть вас снова, мистер Септимус.

Он протянул руку Ламприеру, тот ответил рукопожатием.

— Нам необходим ваш совет, — объявил Септимус.

— Чудесно, чудесно. Элли, чаю, я полагаю? При этих словах Клементи суетливо вскинул руки и исчез. Септимус и Ламприер опустились на розовато-лиловый диван в центре комнаты. Клементи вскоре вернулся с чаем.

— Я положил немного ромашки, — доверительно сообщил он Ламприеру. — Поможет вам очистить организм. Ужасное дело эта выпивка…

Ламприер втайне поразился мастерству диагноста. Он сидел, прихлебывая чай, который действительно немного подбодрил его. Красная комната стала меньше давить на него. Эрнст Калькбреннер занял позицию около фортепиано, предложив своему пациенту обитое бархатом кресло напротив, и повернулся к паре, сидевшей на диване.

— Было бы лучше всего, если бы вы объяснили мне точную суть проблемы, — начал он, глядя на Септимуса.

— Эрнст — ярый сторонник точности, просто ярый, — пояснил Элли.

— Элли!

— Простите. Пожалуйста, объясните нам все. Если, конечно, вам угодно… Это может быть непросто, я понимаю…

Ламприер повернулся к своему спутнику.

— Джон был довольно пьян, — начал Септимус. И шел дождь, подумал Ламприер. Они стояли на мосту. Ноги отказались идти, и он тяжело опустился прямо в лужу. Он слышал, как стучит по мосту проливной дождь, вода хлестала потоками из разверзшихся небес. Ступая неловко, словно тряпичные куклы, две женщины в голубом медленно исчезали из поля зрения на дальнем конце моста. Септимус произнес: «Расскажите мне все». И его собственный голос, пытаясь сделать это, двинулся вперед, качаясь, спотыкаясь, собираясь с силами, складывая из кусков свою историю, персонажи которой таяли, словно чернила под струями дождя, и смытые страницы вновь представали чистыми и снежно-белыми, нетронутыми и бесхитростными, абсолютно пустыми. Временами он останавливался. «Дальше», — повелевал голос рядом с ним. Тогда растворившиеся строки начинали проявляться снова, из серых становясь темно-синими, бессвязные обрывки возникали на чистой поверхности и, соединяясь, повторно разыгрывали очередную сцену, но место таинственных символов и знаков занимала теперь путаница рук и лап, живых клеток и тех, спущенных с цепи, мчащихся к цели, низко стелющихся над землей, чмок, кошмарная сцена просачивалась обратно не прирученной книжным изложением сказкой, а жуткой реальностью, чернотой, пропитывающей мягкую губку его мозга, чмок, история, прочитанная в книге, разыгрывается на плоти его отца голодным паразитом, вырвавшимся из тела своего хозяина, обескровленный труп катится в воду, а на дальнем берегу острова история возвращается на бумагу, вновь обретая безобидный облик типографского шрифта. Собачьи зубы вгрызаются в плоть. Чмок.