Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

Прихожане роились, пихались локтями, огрызались, наступали на ноги и давили друг друга, призывая проклятия на всю эту толпу неверных, черт бы вас всех побрал и прочь с дороги… Глядя поверх прыгающих голов, Септимус осматривал толпу в поисках своего спутника. Ага, вон он, как раз за головами целой колонны тяжело обутых нидерландских гостей, прибывших потрудиться на благо всех братьев-фламандцев, вне зависимости от деноминации. Не обращая внимания на несущиеся вслед проклятия во имя двадцати смутно различных версий божества, Септимус ухватил Ламприера за руку и повлек его в безопасное место под прикрытие колоннады, откуда они принялись наблюдать за тем, как последние верующие разбредаются по своим храмам. Рядом с ними стояла и смотрела на толпу какая-то монахиня. Септимус с любопытством уставился на нее. Монахиня взглянула на него и улыбнулась. Септимус улыбнулся в ответ. Монахиня улыбнулась шире, у нее была красивая улыбка.

— Папистка! — неожиданно рявкнул на нее Септимус. Она перепугалась, плат затрепетал у нее за спиной, как огромная бабочка.

— Уж эта мне церковь, — добавил он с неприкрытым отвращением. — А вы кто? — резко обернулся он к Ламприеру. Тот на секунду задумался. Есть такое специальное слово.

— Гугенот, — ответил он после некоторых колебаний.

— А, ну конечно. — И Септимус снова сорвался с места. На этот раз он обогнул всю благочестивую свалку и устремился к востоку от Пьяццы через Боу-стрит к Линкольнз-инн-филдз.

— Сначала завтрак, а затем мы с вами навестим джентльменов, о которых я вам рассказывал сегодня ночью, — объяснял Септимус, старательно высматривая таверну и двигаясь к ней.

Сегодня ночью. Большая ее часть оставалась для Ламприера загадкой, особенно вторая ее половина. Они победили в игре кубков, это он помнил. Он завоевал приз, это он тоже помнил: белая спина, гладкая кожа и волосы цвета черного янтаря. Но это не могла быть она, нет, только не там, только не в таком положении, нет, это не Джульетта. Потом они добрались до Темзы. Он сидел на мосту. Септимус расспрашивал его.

— Сюда. — Септимус нырнул в низкую дверь и махнул ему, приглашая войти.

Он вспомнил свою ошибку.

— Замечательно! — воскликнул Септимус, обращаясь к Ламприеру и к месту, в котором они оказались.

Он все рассказал Септимусу ночью!

— Пирог и портер, — крикнул Септимус женщине в углу, которая ворошила огонь, еще более вялый на вид, чем она сама.

Он все рассказал; и теперь Септимус будет подшучивать над ним, сумасшедшим, которому чудятся демоны, соскакивающие с книжных страниц. И Джульетта! Что он наговорил о ней? Такого позора он не вынесет, он знал, что его неуклюжие попытки ухаживать за ней должны казаться смешными. Ламприер следил за Септимусом, пытаясь по его виду определить, что ему известно, но не мог разглядеть ничего определенного. Септимус был занят освоением новой обстановки и бодро обводил взглядом стены харчевни.

Харчевня располагалась в единственной комнате — эдакая пещера с низким потолком, неметеным полом и грязными столами; в воздухе стоял глубоко въевшийся запах капусты и лука; кислая вонь несвежего пива и дешевого джина наводила на мысль, что эти напитки вывернули кому-то желудок. Септимус хлопнул ладонями по коленям и опустился за стол, все еще озираясь с видом счастливца, попавшего на бал к лорд-мэру.

— Полностью соответствует вывеске, — с энтузиазмом произнес он. Ламприер не стал возражать. Его все еще подташнивало, а Септимус никак не желал угомониться. В харчевне никого не было, не считая их и еще двух джентльменов, в молчании сидевших в дальнем углу комнаты. Эти двое не проронили ни слова, даже между собой, и Ламприер, усаживаясь напротив Септимуса, подумал: интересно, вместе ли они пришли сюда или просто случайно оказались за одним столом, потому что тот стоял ближе других к камину?

— Завтрак? — напористо спросил Септимус, но Ламприер только покачал головой. Нет и еще раз нет. Не может быть и речи. Перед Септимусом появился пирог — неровный ломоть цвета желчи, из которого брызнул коричневый сок, когда к нему прикоснулся нож. Ламприер отвернулся, чтобы не видеть жизнерадостно жующего Септимуса, и опустил голову на руки. Перед его глазами оказалась крышка стола.

Один из джентльменов в дальнем углу комнаты угрюмым голосом спросил себе еще выпивки. У него был сильный шотландский акцент. Ламприер смотрел на стол и пытался определить, какого же он цвета. Сперва ему показалось, что тот коричневый, затем он всмотрелся — коричневато-зеленый, пожалуй с легким оттенком темно-красного, чуть тронутый оранжево-ультрамариновым, из-под которого проглядывали яркие пятна розовато-лилового; вдобавок обнаружились еле заметные мазки желтого, местами переходящего в черный. На этом, кажется, богатство палитры исчерпывалось. В сущности, подумал он машинально, стол вообще не имел определенного цвета, разве что тот был погребен где-то под слоями всей этой мешанины, но при более детальном изучении открылось множество царапин, росписей и записей счетов — плодов всевозможнейших актов вандализма и самовыражения, дурных шуток, оскорблений и туманных угроз. «Уилкс и Свобода!» — еще можно было разобрать в одном углу рядом с лозунгами неких менее прославленных кампаний — сального бунта 1777 года и Великого бунта чесальщиков. Центр столешницы был густо исписан непристойностями. Имена каких-то людей, имена их нынешних или бывших любовниц, сердца, пронзенные стрелами, кольца, скованные цепями, — всему нашлось здесь место. Последним приобретением стало начало какого-то слова — «БОСУ», процарапанное неглубоко, но занимавшее больше половины стола.