Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

— Ответ, который мы искали. Вы думаете, Джон, что вы справитесь? — спросил Септимус.

— Да, — ответил тот, все еще читая. Септимус гордо прошелся по комнате и пожал руку Калькбреннеру.

— Я знал, что мы найдем ответ.

— Молодец, Эрнст!

Клементи подпрыгивал, рассыпая поздравления и похвалы:

— Вы оба молодцы! В самом деле, все как будто совершенно устроилось. Могу ли я узнать теперь, простите мне мое дикое невежество, могу ли я теперь наконец узнать, что это такое?

Ламприер оторвался от книги.

— Это словарь, — ответил он.

Он напишет словарь. Но в ту минуту, когда он уже готов был провозгласить свое решение, у него вдруг возникло престранное чувство. Все события его жизни — его младенчество, детство, юность, его любовь к Джульетте, смерть отца, даже отрывочные воспоминания о прошлой ночи — все это внезапно предстало перед его глазами. События и переживания его жизни ринулись вперед, опережая друг друга, словно сотня колесниц с лошадьми и возничими завертелась перед ним в путанице мелькающих рук, ног и колес. Сам Ламприер был в эпицентре. Из своей неподвижной точки он наблюдал, как все это ускоряло свой бег, как все они внезапно помчались прочь, раскидываясь веером по гигантской равнине подобно спицам колес. Это были его эмиссары, агенты словаря.

— Ангелы словаря? — неожиданно резко переспросил Септимус. Ламприер, не заметив, пробормотал последнюю свою мысль вслух.

— Агенты, — поправил он друга. — Пустяки. Все трое смотрели на него в ожидании. Он понял это.

— Я напишу словарь, — сказал он им, и они сомкнулись вокруг него, соучаствуя в празднике его решения.

Через некоторое время, после взаимных поздравлений и продолжительных прощаний, Ламприер и Септимус возвращались прежним путем, проходя те же ряды домов и те же улицы в обратном порядке.,

Ламприер перебирал в памяти все, что перечислил его друг из признаний, сделанных им на мосту минувшей ночью. Да, он назвал все, что происходило с Ламприером, но Ламприер знал, что ночью он рассказал больше. Насколько больше? Он мучительно обдумывал это, пока они молча шагали вперед, Ламприер — до крайности взвинченный неуверенностью, Септимус — занятый размышлениями неизвестного характера. Наконец Ламприер почувствовал, что не в силах больше сдерживать нетерпение — или страх.

— Вы не упомянули о девушке, — попробовал он вызвать Септимуса на разговор.

— О девушке? Какой девушке? Когда?

Ламприер и вправду сформулировал вопрос слишком неопределенно. О Джульетте? Или о той, другой? О девушке на кровати, которую он с пьяных глаз принял за ту, в которую был влюблен, хотя это было бы невозможно. То была не она. Теперь Септимус вынуждал его проговориться.

— Я полагаю, я… ошибся.

— Да, я тоже так полагаю, — с готовностью согласился Септимус. Они прошли еще немного вперед, но молчание, которое прежде устраивало обоих, было теперь натянутым. Ламприер чувствовал, что должен снова заговорить.

— Я полагаю, они оба не поверили ни единому слову, — выпалил он.

— Эрнст и Элли? А какая разница? В конце концов, вполне возможно, что все, о чем вы рассказали, вам просто почудилось. Я не утверждаю, что это именно так, но это возможно. Чудища и боги, разгуливающие по полям, а в придачу — Цирцея в «Робких ручонках». Вы читали о них — вот они и появились. Но, вероятно, видимые только вам. Для вас они были совершенно реальны, но в то же время и вымышлены, понимаете?

Красное на сером, озеро, небо.

— Но не собаки, — сказал Ламприер. — Собак я не выдумал.

— Нет, — уступил Септимус — Собаки были реальны. И девушка, конечно.

— Девушка? — Ламприер резко повернулся к Септимусу.

— Девушка в озере, которая купалась, как Диана. Та девушка.

— Конечно. — Ламприер снова зашагал вперед. Та девушка. Джульетта, обнаженная, в озере.

Солнце уже давно перевалило за полдень, и пока они шагали по Холборн в сторону Ковент-Гарден, улицы постепенно заполнялись людьми. Компании подмастерьев и рабочих сновали взад-вперед между чайными и пивными, шумные толпы людей с дурными манерами бесцельно слонялись по улицам, разнообразные искатели развлечений в день отдохновения спешили своими разнообразными путями, на лицах их было написано равнодушие или легкое отчаяние. Воскресенье, делать нечего. Ламприер и Септимус протиснулись по самому краю запруженного народом переулка и оказались на более широкой улице. Группа из двадцати, а то и тридцати рабочих, удовлетворив свои желания в одном из кабаков выше по улице, выплескивалась наружу, заставив остановиться запряженную четверкой карету. Ламприер втянул носом воздух и уловил запах, который он запомнил со времен своих неудачных расспросов о местонахождении Темзы в «Иерусалиме» примерно неделю назад: кофе.