Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

Путь Боффа во внутренних пустотах Зверя занимал без малого час, хотя охватывал лишь небольшой срез окаменевшего корпуса. Отчасти это объяснялось извилистостью переходов, отчасти — величиной пещеры, простиравшейся от легкого, поверхность которого вдобавок была сплошь усеяна рытвинами и ухабами, до грудной клетки. Но главное, конечно, были размеры. Если бы все они ввосьмером собрали свои знания в одно идеальное представление, может быть, им удалось бы оценить истинные масштабы Зверя. Но в одиночку у них не было никаких шансов. Ведь дело было не только в длине — хотя тело Зверя простиралось от точки восточнее Ладгейта дальше, чем за Хеймаркет, что было немалым расстоянием. Нет, дело было еще и в толщине — вернее, глубине. Никто из восьмерых ни разу не проникал в самые нижние катакомбы. То, что все эти пустоты в нескольких точках имеют выход на поверхность, было хорошо известно, но на какую глубину уходит их убежище — этот вопрос, хотя и не имевший для них практической ценности, преследовал их своей неразрешимостью, словно вслед за утверждением принципа конечности неизбежно должен был последовать процесс измерения. Кроме того, имелась проблема воды.

Близкое соседство с Темзой было очевидным фактом, но с ним мирились как с неизбежностью. Наиболее уязвимые места укрепляли разными строительными ухищрениями вроде контрфорсов и глиняных затычек. Но не это было главное. Проблема воды, была связана с глубиной — вот в чем дело. Когда Бофф выпустит воду из ванной прямо на пол, она соберется в углах, подмочив мебель как обычно, затем немного постоит и начнет стекать… Но куда? Вот в чем был вопрос. Зверь был совершенно, сверхъестественно сухим, абсолютно и полностью обезвоженным. Не было ни единой поверхности, на которой могла бы собираться вода, ни единого скрытого в недрах резервуара, ни водоотводных каналов, ни достаточно объемных масс пористого камня, способного впитывать воду. Куда же она девалась? По-своему этот вопрос занимал каждого из восьмерых, но всех одинаково тревожила связанная с этим другая, более волнующая проблема. Что находится внизу, под Зверем? Под городом лежал слой почвы, под почвой — Зверь, но что под Зверем? Подземное море? Бездна? Дать уверенный ответ не мог никто, и эта неуверенность терзала всех восьмерых постоянным страхом того, что самая жизнь их утратила основание или, хуже того, может утратить его в любой момент. Не фатализм, а подавленная истерия — вот что представляло собой то неестественное спокойствие, в котором все они пребывали. Куда же все-таки уходит вода? Никто из них не знал. И каждый размышлял над этим.

Предводитель облекал эти раздумья в сложные теологические рассуждения о природе зла, разглагольствуя о хаосе и самоуничтожении, о ненависти вообще и о ненависти к себе, в которой зло нагромождается все тяжелее, чернее и гуще, пока однажды не обрушится само в себя, так что в конце концов от него не останется ничего, кроме текучих контуров, которые никогда полностью не рассеются. Он считал, что именно это в буквальном смысле и произошло там внизу, под Зверем: глубоко в недрах земли зло накапливалось до тех пор, пока вся эта прогнившая масса не была сметена в одночасье подобно тому, как мина, подведенная сапером, подрывает основания конструкции и целое здание со своими тайными мечтами рушится и проваливается в забвение. Если бывшие рядом с вожаком двое его подручных когда-нибудь и задумывались над этим вопросом, то никому не выдавали своих мыслей, хотя заведомо было ясно, что согласия друг с другом они не найдут. Сам Бофф, который как раз готовился войти в аорту, видел ответ в самом состоянии Зверя — состоянии безверия. Иллюзия была для Боффа обычным делом. Туго натянутая мембрана, почти умоляющая, чтобы ее прокололи, разорвали и открыли прячущихся за ней актеров без всякого грима, подсобных рабочих и закулисные механизмы. Короче говоря, трагедия, повторяющаяся в виде фарса. Жак был в Париже, и, разумеется, нельзя было предположить, чтобы он из такого далека ломал голову над этим вопросом. Существование Зверя он списывал на капризы природы. Ле Мара считал, что под Зверем ничего нет. Однажды все это рухнет, и он умрет, вот и все. Мысли Вокансона устремлялись не к концу, а к началу. Он рисовал в своем воображении стальных угрей, буравящих скалу: миллионы микроскопических челюстей выдалбливают огромные каверны, армии живых кусачек (со свинцовыми наконечниками, разумеется, чтобы предотвратить появление искр) суетливо выхватывают из воздуха легковоспламенимые пылинки и в совершенных, чуждых всему человеческому колоннах волокут к какой-то неведомой цели — куда-то вниз, далеко-далеко вглубь.