Марлена де Блази - Амандина

В отличие от Варшавы, в отличие от Львова, в отличие от городов и деревень вдоль пути безжалостного блицкрига, кровь, кости и камни Кракова пострадали незначительно. Почти не пострадали. Никакой огонь, никакое опустошение, никакая резня не коснулись при вторжении города, который немцы считали своим. Unser Krakau. Наш Краков. Графиня Чарторыйска осталась в городе.

Ей исполнилось сорок три года, и, возможно, она стала еще красивей, чем была в тот день в Монпелье в 1931 году, когда привезла пятимесячного ребенка своей дочери — отправила безвозвратно — в женский монастырь Сент-Илер. Жизнь графини устроилась так, как она для себя и желала. Привилегии, обязанности, походка, ритм, манера говорить, укладка волос, соболиные жакеты и брюки от Шанель. Платье от Скьяпарелли и желтые бриллианты. Театр, опера, столик у окна в кафе каждое утро в одиннадцать, пирожное с малиной и обмен мимолетными взглядами с серебрянобородым виолончелистом из Краковской филармонии. Приезд в родовые имения для охоты и партии в шары, пикники в предгорьях Карпат, с выездом караванов слуг, груженных столовым серебром и полотняными скатертями, ожидающих прибытия одетых в шотландский кашемир гостей в роскошных автомобилях. Месяц в Париже, несколько недель в Бадене, давнишняя любовная интрижка с захудалым славянским князем. Жизнь графини Чарторыйской — и любой другой женщины ее положения — текла полноводной рекой, как принято было в аристократических кругах с шестнадцатого столетия.

И будучи великой эгоисткой, графиня искренне верила, что действует, думает и живет она во имя счастья других. Прежде всего Анжелика. Ее Анжелика. А также Януш. Князь Януш Рудский, с которым двумя годами ранее Анжелика стояла перед алтарем в капелле Сигизмунда в Вавельском соборе — слава невесте в льдисто-голубом атласе, с пятиметровым шлейфом, с которым едва управлялись восемь мальчиков-пажей в белых бархатных панталонах и узорчатых камзолах, — чтобы взять князя в законные мужья. Сидя, поскольку графиня в данный момент находилась во втором ряду слева в Марьянской церкви, ее коричневые с белым туфельки с открытыми носами — безукоризненный темно-красный педикюр — опирались на скамеечку для коленопреклонений, подол светло-коричневого шелкового платья заканчивался выше голых, незагорелых, совершенных тугих коленей, она вспоминала свой триумф.

По правде сказать, Януш уж чересчур усердно ухаживал за Анжеликой. Дело не в моей ловкости, а в красоте Анжелики. В коже цвета слоновой кости, как у ее отца. Но глаза, черные, как венгерский виноград, признаюсь, мои. И волосы, распущенные в тот день, когда Януш увидел ее впервые, не так ли? Они летели позади нее, когда она проскакала мимо него на охоте. Длинный розовый жакет, застегнутый до подбородка. Он прибыл поздно, Януш, слишком поздно, чтобы выехать в первый день со всеми, я помню, как он шагал и шагал, длинный, худой, из комнаты в комнату, отбрасывая с лица светлые пряди, и ждал их возвращения. Ее возвращения. Глупый ребенок, она считала его старым в его тридцать один год, танцевала всю долгую неделю только с двумя братьями Рольницкими, уговорившись с ними, но Януш был терпелив. Это была мазурка в последний вечер. Бесшабашный и ловкий танцор, как и она, его руки на ее талии, он задорно кружил ее, подбородок высоко, пряди волос падают на лоб, щелкают каблуки, пока прищуренные глаза Анжелики не засияли навстречу ему, поощряя. Все видели это. Януш улыбнулся в ответ, и дело было сделано. Они держались обособленно после этого не больше дня или двух? Не могу вспомнить.

Я боялась, что она поведает ему свою историю, и заклинала молчать. Мы сделали все возможное, Анжелика и я, для сохранения тайны. Были времена, когда я начинала думать, что она забыла, так редко, так очень редко обращалась она мыслями к ребенку. Как я боялась, что в один прекрасный день она захочет посетить могилу в Швейцарии, как я готовила аргументы, почему такая поездка будет… Но она никогда не спрашивала. Когда она услышала, что Друцкой женился, она замкнулась на несколько дней. Спросите меня, действительно ли я уверена, что никто не рассказал ему о ребенке? Бесспорно, ответила бы я. Прошло много времени с тех пор, когда она говорила о нем, о ребенке. Как если бы оба были частью одного и того же дурного сна, который она постаралась забыть. Но я-то знаю, что они реальны. Я знаю, что ребенок был, и я помню об этом каждый день и каждую ночь в течение всех этих девяти лет. Я стала опытным борцом с душевными страданиями дочери. Я думаю только об Анжелике, княгине Анжелике, ее жизнь была бы разрушена, если бы в ней присутствовал этот ребенок. Кто пожелал бы ее? Конечно, не Януш.