Наталия Вико - Шизофрения

— Но правда всегда одна! — услышала Александра голос вдруг проснувшегося Пал Палыча, который повернулся на сиденье и сел так, чтобы всех видеть.

— «Это сказал фараон», — немедленно продолжила она, вспомнив слова из известной песни.

— «Он был очень умен, — весело подхватил Пал Палыч. — И за это его называли…»

— Ахен-Атон, — с улыбкой сымпровизировала она.

— Во-от, уже начинает понимать! — воскликнул Онуфриенко, и все засмеялись, в том числе, за компанию и охранники, и водитель-араб, маявшийся от однообразной дороги, на которой некому даже посигналить, а потанцевать за рулем, как принято на Востоке, он пока не решался. — Но в христианстве таилась мина замедленного действия… — многозначительно продолжил Онуфриенко. Ее туда подложили иудеи, вероятно, позаимствовав замысел у царя Ахен-Атона, — сказав это, он подмигнул Александре, поднес крышку термоса к губам, снова отхлебнул чай, выдерживая театральную паузу перед тем важным, что должно быть сказано дальше.

Однако Марина опять не поняла драматургии сцены и неуклюже разрушила замысел режиссера, сообщив, что именно поэтому Эхнатона оценивают по-разному: кто-то считает еретиком, а кто-то реформатором, и хотя тот отверг древний пантеон богов, включая любимых народом Осириса с Исидой, люди втихаря продолжал молиться на старые, так сказать, «образа»…

Пал Палыч, заметив, что Онуфриенко поморщился, пересел к Марине и положил ей руку на плечо.

— Так вот, значится, — снова заговорил Сашечка. — Этой миной было е-ди-но-бо-жие, — произнес он по слогам слово, ради которого собственно и делал паузу. — А признание единого Бога породило жестокую борьбу иудеев и христиан с многобожием древних этнических культов. Вот тогда то и появилось слово «поганые» у католиков, в православии к слову «язычники» был прилеплен новый смысл, а мусульмане ввели в обиход ярлык «неверные».

— А кто такие, по-твоему, язычники? — спросила Александра.

— «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой и назовет меня всяк сущий в ней… язык…» — вместо ответа Сашечка процитировал Пушкина. — Александр Сергеевич слова употреблял удивительно точно, чувствовал тончайшие оттенки смысла. Язык — означает «народ».

— Кстати, — Пал Палыч улыбнулся, — я этот пример часто привожу-князь Голицин, вступая в руководство Святейшим Синодом, обещал управлять им «по-язычески добросовестно». Заметьте, не по-христиански, а по-язычески! С чего бы это вдруг?

— Так что язычество — вовсе не ересь, — продолжил Онуфриенко, — а традиционная народная вера, в которой каждому явлению природы соответствовал свой бог. Но главное в традиционной народной вере — единство человека с Матушкой-Природой, которая для язычника есть не что иное, как тело бога, и от бога не отделена. Потому-то язычество сейчас активно возрождается. Хотя, по сути, оно никуда и не уходило, — немного помолчав, продолжил он. — Просто спряталось в душах людей. Я бы сказал так: борьба монотеизма с язычеством — это борьба нескольких веток против дерева. Да вот, кстати, и то же движение «зеленых» — инстинктивное возрождение уважительного языческого отношения к природе.

— Я так считаю, — задумчиво сказал Пал Палыч, — что самое неприятное свойство средиземноморского монотеизма — это нетерпимость, которая породила такие понятия как «грех», «ересь», «страх», «кара», «покаяние», «искупление» и множество других, превративших земную жизнь людей в постоянное преодоление себя самих. В единобожии — страдание и терпение — единственный путь к высшему блаженству и духовному самосовершенствованию. Но человечество нисколько не стало лучше из-за религиозных страданий, которые само себе причинило, — усмехнулся он. — Не стало ни счастливее, ни совершеннее. А новые религии средиземноморской цивилизации, объединившись с государством, преотличнейшим образом приспособились для обслуживания интересов знати и богачей и умиротворения неимущих.

— Ну да, — улыбнулся Онуфриенко, — «Бог терпел и нам велел». И перспектива прекрасная: для терпеливых — райские кущи, куда богатым путь, конечно, заказан.

— Вот они богатые «бедолаги» во все века и отрываются по полной программе земных радостей и удовольствий, а в душе подсмеиваются над неудачниками, которые их обслуживают, — сказал Пал Палыч. — Некоторые даже сочувствуют.

— А ты никак завидуешь, Палыч? — весело поддразнил его Онуфриенко.

— Что ты, окстись, Саша! — Пал Палыч изобразил негодование на лице. — Зависть — смертный грех! — залился он смехом. — Хотя, признаюсь как на духу, от личного «джета», яхты и замка с видом на море по наследству или по каким другим основаниям — не отказался бы.