Сандро Веронези - Сила прошлого

Больяско смотрит на свою тарелку — гора спагетти в черном, как преисподняя, соусе — и словно задумывается над тем, как к ним приступить. Затем разворачивает салфетку, затыкает ее за воротничок рубашки, и не углом, а краем, и расправляет, как слюнявчик.

— Приятного аппетита, — говорит он тоже. Затем накручивает на вилку солидную порцию, держит на весу — дает стечь чернилам — и отправляет в рот, измазав черным соусом все губы. Продолжая жевать, отирает рот салфеткой, на которой отпечатывается черный рисунок в форме V — как ласточка в полете.

— Так вот, — продолжает он, еще не кончив жевать, — цель, поставленная перед твоим отцом, состояла не в том, чтобы шпионить. Ему не надо было рыться в секретных досье, шантажировать всяких тузов, выуживая из них информацию, не надо было думать о том, как переправить ее через границу, разоблачать вражеских агентов или ликвидировать тех, кто вел двойную игру. Глупо было бы использовать такого человека, как твой отец, для подобных целей, для него это все равно, что детская игра в шпионов, не более того; вот для меня в самый раз, но это уже другая история. Как твои спагетти?

— Хорошие.

— Мои не очень, — говорит он и запускает в рот очередную порцию. Отирает рот салфеткой еще один отпечаток, на сей раз в форме креста, и продолжает:

— Нет, перед твоим отцом стояла задача совсем другого масштаба — он был нужен на случай войны. В случае войны между двумя блоками, на которые раскололась Европа, — я говорю о настоящей войне, Джанни, о вторжениях, сражениях, бомбардировках, ясно? — иметь такого человека, как твой отец, в генштабе противника, значило иметь неоценимое преимущество. Понимаешь? Начинается новая война, и вот тут он, высокопоставленный офицер советской секретной службы в должности высокопоставленного офицера итальянской секретной службы, вступает в действие. Такова была его миссия, начиная с сорок пятого года…

Еще одна порция спагетти, еще раз вытертый рот, еще глоток вина и поехали дальше. Характерный актер — вот кто он такой. Жадно поглощает месиво в своей тарелке и одновременно палит в меня из всех стволов, на шее — салфетка, которая постепенно превращается в полотно Франца Клайна, [34] Франц Джозеф Клайн (1910–1962) — американский художник, представитель абстрактного экспрессионизма. на лице — театральная гримаса, тоннаж под стать ветерану “Коза Ностра”, толстые, как свиная рулька, пальцы — непонятно, как в них не лопается стакан: все это — теперь мне ясно — его амплуа. Есть такие люди, я их знавал, которые играют самих себя, переигрывая, как плохие характерные актеры, словно зная, что в жизни им, увы, не уготована значительная роль, и им при каждом выходе на сцену надо что есть силы сгущать краски, чтобы хоть как-то проявить себя, даже рискуя перегнуть палку.

Либо он и вправду актер, и тут установлена скрытая камера, что объяснило бы все происходящее.

— … острейшие кризисы в Африке, на Кубе, в Южной Америке, — продолжает он, — но война, ради которой твой отец стал тем, кем он стал, так никогда и не разразилась, хотя мало кто знает, как порой мы бывали к ней близки. И все его поистине титанические усилия пропали втуне; полвека он маскировался, жил странной жизнью — той, которую ты знаешь, особенно странной для такого человека, как он: ходил каждое утро к мессе, завел друзей среди реакционеров и фашистов, погрузился с головой в буржуазную жизнь, подобную той, которую вели они, и спорил с собственным сыном о политике…

Мы приканчиваем спагетти почти одновременно. Я ел с жадностью, потому что действительно проголодался, а он за это время успел произнести, не знаю, наверно не меньше тысячи слов. Как, черт побери, ему это удалось?

— С другой стороны, как иначе он мог поступить? Конечно, он мог предать , ему было, что рассказать… Если бы он перешел на другую сторону, то сделал бы это с большой для себя выгодой, но дело в том, что твой отец был настоящим коммунистом. Сейчас говоришь такое, и все смеются, а для него в этом был смысл жизни, что-то высокое и торжественное, потому что в мире царит несправедливость, и как победить ее, показал Маркс, точка. Поэтому у него даже мысли не было переметнуться в другой лагерь, удовлетвориться тем благополучием, которого он достиг в мире капитализма, и стать на самом деле таким, каким себя изображал. Нет, он ненавидел жизнь, которую здесь вел, Джанни, и его ненависть ни на йоту не убавилась за эти пятьдесят лет. Но выбора у него не было, он должен был продолжать жить этой жизнью. Его миссия стала для него ловушкой.