Сандро Веронези - Сила прошлого

— Минутку, — перебиваю его. — Знаете, какой эпизод я больше всего люблю в кино? Какой эпизод мне кажется безупречным?

Он отрицательно качает головой, улыбается. В его взгляде читается маниакальная одержимость, но, полагаю, и мой не менее тверд.

— Это сцена из фильма “ Овечий сыр ”, [40] “Овечий сыр” — принадлежащий Пазолини эпизод фильма, снятого в 1963 г. четырьмя режиссерами (Росселини, Годар, Пазолини, Грегоретти). — продолжаю я, — когда Пазолини [41] Пьер Паоло Пазолини (1922–1975) — итальянский поэт и писатель, драматург и кинорежиссер. показывает Орсона Уэллса, [42] Орсон Уэллс (1915–1985) — американский актер, сценарист, продюсер и режиссер. читающего одно из его стихотворений из фильма “Мама Рома ”. [43] “Мама Рома” — фильм Пазолини (1962) с Анной Маньяни в главной роли. У съемочной группы передышка, типичный итальянский “перерыв на обед”. Время — самое вялое, раскаленный воздух, поля с проплешинами вокруг киностудии “Чинечитта”, всюду люди из массовки, кто одет ангелом с трубой, кто — римским легионером в панцире, кто-то есть бутерброд, кто-то танцует твист. А Уэллс начинает читать стихи официанту, который приносит ему стакан с прохладительным напитком. По-моему, это самая прекрасная сцена во всем итальянском кино. Кстати, мало кто знает, что Орсон Уэллс читал по-итальянски, но потом его дублировали, и знаете, кто? Джорджо Бассани. Знаете, кто такой Джорджо Бассани? [44] Джорджо Бассани (1916–2000) — итальянский писатель, поэт, эссеист.

— Писатель?

— Точно. Я спросил, потому что сейчас его подзабыли, а писатель он большой. Короче, он дублирует Орсона Уэллса. И знаете что еще? Я помню это стихотворение наизусть. “Я сила прошлого” — клянусь, знаю от начала до конца “там и осталась моя любовь. Я рождаюсь из развалин, церквей, алтарей, из заброшенных деревень в Апеннинах, из предножья Альпийских гор, где жили когда-то братья мои…"

Мой голос крепнет, кое-кто уже оборачивается в мою сторону.

“… Брожу по Тусколане, как безумец, по Аппиевой дороге, как бродячий пес. Или смотрю на сумерки, на рассветы над Римом, над Чочарией, над миром, как на новое начало после конца света; смотрю, как анаграф, стоя на краю уже ушедшей эпохи."

Сейчас я уже читаю стоя, кто бы мог подумать, и голос звучит еще громче:

"… Чрево мертвой женщины порождает чудовище. И я, повзрослевший зародыш, современней всех современников, кружу по миру в поисках братьев… ”

Делаю паузу, как Орсон Уэллс в фильме.

“…которых больше нет ”. [45] Из сборника "Поэзия в форме розы" (1964).

Сейчас на меня смотрят уже все. Компания солидных пятидесятилетних людей за большим столом, несколько пар, сидящих перед нами, и даже Roller Betty: их настороженные взгляды и напряженная тишина, мгновенно воцарившаяся в зале, говорят о полном успехе моей выходки. Я всех сразил наповал.

— После чего, — я сажусь и говорю уже обычным голосом, — Орсон Уэллс закрывает книгу, снимает очки и говорит официанту: “Ты хоть что-нибудь понял?”

Ничего себе, на что я, оказывается, способен, — проносится у меня в голове, — кто бы мог подумать.

— И теперь скажите, есть ли в кино сцена прекрасней? — заканчиваю я.

Похоже, на этот раз моя взяла. Я потрясен своим поведением — и это еще не конец, одна из пар продолжает на меня смотреть, и я улыбаюсь, поднимаю бокал и пью за их здоровье, — но он должен сейчас признать, что ему меня не одолеть, ибо если я решился на такое, значит, в запасе у меня есть еще кое-что, полный ассортимент провокаций, которые я могу пустить в ход одну за другой, не останавливаясь ни перед чем, лишь бы заткнуть ему глотку: он должен признать, что игра закончена, и пойти на попятный, хотя я прекрасно знаю, что так почти никогда не бывает — ничего не заканчивается, когда все окончено.

Так оно и есть, эта история не заканчивается, он имеет наглость продолжить:

— Я понимаю, что ты испытываешь, не думай, конечно, понимаю. Но я тебе выложил все, потому что хочу, чтобы ты знал, кто был твой отец. Я не стану ничего скрывать. Да, твой отец пристрелил того парня. Но даже если это был единственный человек, которого твой отец убил за свою жизнь, даже если тот парень был уже нежилец, воспоминание о нем не переставало мучить его, потому что убить один раз гораздо труднее, чем проделать это не однажды. Даже в больнице, когда я пришел его навестить, он в бреду, накачанный морфием, продолжал шептать: “Бедняга Орзан… Бедняга Орзан”. Спустя пятьдесят лет…