Сандро Веронези - Сила прошлого

Человек рядом со мной — не знаю по-прежнему, как его называть: Джанни? друг моего отца? шпион? — посылает ему вдогонку пару сигналов фарами, потом швыряет в окошко окурок и провожает взглядом в зеркале заднего вида бесшумный маленький взрыв искр. Потом поворачивается в мою сторону и, само собой, улыбается.

— Давай договоримся, — произносит он, — я сосредоточусь сейчас на дороге и довезу тебя в целости и сохранности до Фреджене, до ресторана, где мы будем есть рыбу, как я обещал…

ЧЕРВЕТЕРИ-ЛАДИСПОЛИ 8 КМ: я был прав, мы проехали Фреджене, надо возвращаться обратно. Но он даже не видит этого…

— … и там, за блюдом креветок на гриле, я расскажу тебе все с самого начала. К черту клятву. Ты все должен знать. Потом решишь, верить этому или нет.

Что за бред, думаю. Что за чудовищный бред. Самый бредовый вечер в моей жизни. А он спокойно, сосредоченно , ведет машину по направлению к Чивитавеккья, не сомневаясь, что едет во Фреджене. ЧЕРВЕТЕРИ-ЛАДИСПОЛИ 7 КМ. Что делать? Надо ему сказать, сам он не заметит.

А я зверски хочу есть…

Наконец-то мы добрались до Фреджене. Но попали не в наиболее известную и оживленную его часть, которая примыкает к бывшей рыбацкой деревне и которая в шестидесятые годы была озарена славой откочевавших сюда кинозвезд, а в другую, отделенную от первой территорией воинской части и автострадой — буржуазную , с ее скучными, однообразными, мрачными в вечернее время рядами строений, тонущих во тьме, вдоль которых мы тащимся и тащимся, пока не находим еще открытый ресторан.

Мы, таким образом, совершенно случайно наткнулись на это заведение, которое именуется “Катти Сарк”, [31] “Катти Сарк” — знаменитый чайный клипер, спущенный на воду в 1869 г. но изображает не парусное судно, а трансатлантический лайнер — закругления на углах, иллюминаторы, бетонные террасы, поручни из труб, стены, покрытые растрескавшейся белой эмалью, зловеще бликующей в темноте. Снаружи оно кажется хотя бы просторным, но, войдя через широченные двери, мы оказываемся в темном и на удивление тесном закутке с фосфоресцирующей надписью “дискобар” на стене и небольшой группой африканцев, смотрящих по телевизору канал МТУ и уже отсюда, через стеклянную дверь попадаем снова наружу под металлическую крышу, имитирующую навес из тростника — заведение преображается в очередной раз с быстротой сновидения, и становится обычным пляжным ресторанчиком. От старого доброго “Катти Сарк” не остается и следа.

Девушка на роликовых коньках, описывая крути, провожает нас к “спокойному”, как она выражается, местечку, подальше от большого стола, где разместилась компания мужчин лет под пятьдесят, уже слегка навеселе — они действительно шумят, но буянить, похоже, не собираются. У девушки черные, коротко стриженые волосы, она очень красива и почти голая: на ней только облепившие зад шортики и обтягивающая, едва доходящая до пупка, маечка — она кажется еще более обтягивающей из-за вызывающе пышной груди, на которой, как на американских горках, подпрыгивает надпись Roller Betty. Раскатывает она на своих роликах с небрежной ловкостью, постоянно жуя жвачку и сохраняя такой вид, как будто не перестает оплакивать бесцельно прожитые годы. Она накрывает на стол, подает меню, потом исчезает в фосфоресцирующем чреве “диско-бара”, из которого появляется мужчина лет сорока пяти, большой и плотный, крикливо одетый и явно причастный к переживаниям девушки, поскольку разительно на нее похож. Пока он нам подсказывает, что лучше заказать (“салат из морепродуктов — просто сказка”, “рекомендую ризотто, такого больше нигде не найдете”), в нагрудном кармане его цветастой рубашки оживает мобильник, проигрывая мелодию, как мне кажется, из “Рэмбо”; можно его выключить, но он отвечает, слушает, хмуря лоб, потом бросает, что сейчас занят и перезвонит позже. Извиняется, но звонок, похоже, сбил его с мысли, поскольку он теперь молча дожидается заказа, забыв о своих советах. Ни я, ни Больяско не стали ему напоминать, и делаем заказ наугад: он берет спагетти под соусом из каракатицы, я — спагетти с моллюсками, а на второе — креветки и овощи на гриле на двоих.

— Да, насчет порций, — говорит ему Больяско, — прошу вас, не скупитесь.

После этого мужчина в цветастой рубашке уходит, и мы остаемся вдвоем; он молчит, я, из тактических соображений, тоже. Я готов выслушать все, но уж, конечно, не собираюсь просить его поторопиться с рассказом. Наоборот, если он почему-то передумал, не расскажет ровным счетом ничего, и мы так и будем в гробовом молчании набивать животы, а после ужина он, не говоря ни слова, отвезет меня в Рим и как ни в чем не бывало пожмет мне возле дома руку (“ну, тогда пока” — “до свидания”) и исчезнет из моей жизни еще более нелепым образом, чем появился в ней, то для меня лучше и не придумать. Я не стану требовать у него никаких разъяснений.