Януш Гловацкий - Good night, Джези

А на главной улице, Пётрковской, между трамваями, серыми «варшавами» и черными автомобилями важных чиновников мелькают красные «мерседесы», длинные крылатые и блестящие «кадиллаки» жуликов, воров и пройдох, крупных и мелких, которые везде и всегда умело зашибали, зашибают и будут зашибать деньгу. И не нужно большого ума, чтобы усвоить, что люди, грубо говоря, делятся на тех, кто бредет по лужам и их обдают грязью, и тех, кто их этой грязью обдает. И что есть возможность выбора: либо привыкнуть, либо полюбить, либо послать ко всем чертям, притом как можно скорее.

Итак, лодзинское раннее утро, из фабричных ворот выходит ночная смена. Женщины в телогрейках мало чем отличаются от мужчин. Щелчок фотоаппарата. Стоп-кадр: толпа на мгновенье замирает. Следующий кадр: молодая работница. Разглядеть можно немного: платок на голове и ватник, хлопчатобумажные чулки и тяжелые башмаки, для грязи в самый раз. И сразу затем третий кадр: эта же девушка, раздетая, лежит на кровати в убогой квартирке, которую снимает Ежи; красотой она не уступит самой красивой модели, о чем не знает, да и откуда ей знать; молоденький Ежи ее фотографирует. Он тоже обнажен, кожа да кости, еще худее, чем сейчас; волосы старательно приглажены. Откладывает фотоаппарат и входит в нее. А она повторяет:

— О Господи, так, так. — И, просительно: — Женись на мне.

— Зачем?

— Я тебя люблю, тебе каждый день будет так же хорошо, как сейчас, у нас будут дети, дом, ты хочешь детей?

— Нет, я хочу уехать.

— Куда? Тебе со мной плохо? Куда? Зачем? Не кончай еще. Нет…

— Здесь я задыхаюсь. Песок засыпает глаза, забивается в глотку, мне необходимо уехать.

— Возьми меня с собой.

— Зачем?

— Я буду тебя защищать. Ну давай же, давай.

Закрывает глаза, на лице наслаждение, а из-под век текут слезы. А Ежи, размеренно колышась, заглядывает в польско-английский словарь и повторяет слова.

И еще: вечерняя Лодзь. Зима. Заснеженная пустая площадь заканчивается деревянным забором. Штакетник похож на вереницу черточек, которыми заключенные отмечают на стене камеры, сколько отсидели. На фоне забора по снегу бредет сгорбленный старик в черном пальто. Щелчок вспышки и стоп-кадр; через мгновенье повторяется то же самое. Это Ежи: он фотографирует, в промежутках дыханием согревая замерзшие пальцы. Не замечает, что за спиной у него остановился милиционер.

— Что вы тут делаете?

— Фотографирую.

— Документики.

Милиционер долго изучает удостоверение личности. Достает из планшета блокнот, записывает данные.

— А в чем дело? — спрашивает Ежи; его пробирает дрожь — отчасти от холода, отчасти от страха.

— Что фотографируете?

— Вот это, — показывает на пустую площадь.

— Там ничего нет…

— Проходил старик.

Милиционер озирается.

— Не вижу.

— Уже ушел.

— Хотите меня убедить, что в такую погоду пришли специально, чтобы снять старичка?

— Ну да.

— Вы с ним знакомы?

— С кем?

— С дедом.

— Нет.

— Дураком меня считаете?

— Упаси бог.

— Здесь нельзя фотографировать. Площадь могут использовать для приземления западногерманские реваншисты.

— Вам что-то известно? Их в Лодзи будут сбрасывать?

— Не говорите глупости, должен же кто-то за вами присматривать, вы знаете, кто покровитель милиции?

— Генерал Мочар [34] Мечислав Мочар (1913–1986) — государственный деятель, замминистра (1957–1964), а затем министр (1964–1968) внутренних дел. …

— Нет. Если скажете, отпущу.

— Может, Ева?

— Какая Ева?

— Из рая. Первая схватила палку.

— Ты мне нравишься, — смеется милиционер. — Катись домой. К твоему сведению, наш покровитель — архангел Михаил, тот самый, который с огненным мечом охранял рай.

— А от кого охранял?

— От таких проходимцев, как ты. Еще раз увижу в городе, посажу.

Джоди шла вверх по Мэдисон-авеню в сторону Колумбийского университета и румынской кондитерской. Она чувствовала, как туфли собирают всю воду с тротуара. Было уже совсем светло, но ночной туман еще цеплялся за редкие деревья, на которых примостились черные комочки промерзших птиц. Несколько дней шел дождь, тяжелый, мерзкий, город съежился и приник к земле.

Какая-то чернокожая женщина протирала тряпкой витрину пустого бара. Джоди миновала пуэрториканское похоронное бюро, кремация — тысяча долларов, если с viewing (это когда приукрашенное тело предварительно выставляют в маленьком зале) — две тысячи девяносто девять долларов. Джоди подумала, что это очень дешево. Двадцатью улицами ниже это бы стоило уже тысяч шесть. Джоди промокла, ее била дрожь, на эту встречу она шла неохотно, вернее, с отвращением, но ничего не поделаешь, надо.