Йордан Радичков - Избранное

Привлеченный колокольчиком — ведь звук металла всегда привлекал его, — еж тоже загорелся любопытством и отправился поглядеть, в чем дело, однако еще издали приметил возле пенька лисицу, которая сидела и звякала колокольчиком, напустив на себя разнесчастный вид. Еж решил, что лисица пустилась на хитрость, чтоб приманить его колокольчиком, столкнуть опять в воду и, когда он начнет тонуть, ударить лапой по его незащищенному брюшку. При одной мысли об этом брюшко у него свело судорогой, и он попятился назад, плотно прижимаясь к земле. Лиса осталась у пенька, продолжая горестно звенеть колокольчиком. После этого еж, где бы он ни заслышал колокольчик, смазывал пятки салом и старался держаться от него как можно дальше.

Дела у него наладились. Когда он проходил через сад, где цвели гвоздики, собака Джанка стояла по стойке «смирно» и отдавала ему честь, человек в кресле дымил сигаретой, как паровоз, уйдя по уши в свою корректуру, лиса издали предостерегающе позвякивала колокольчиком, машины на шоссе заранее рычали или гудели, чтобы ненароком кого не раздавить, так что, казалось, ему ничто не угрожало. Как-то рано утром ему попалась на дороге ящерица, еж кинулся на нее, та заметалась, яростно защищаясь, даже умудрилась кольцом обхватить зверька. Опыт отцов и дедов подсказал ему, где у ящерицы слабое место — там, где кончается голова, — он впился в него зубами и почувствовал, что чешуйчатый обруч, сжимавший его, слабеет. Природа наградила каждого из нас ахиллесовой пятой, все в этом мире уязвимо, надо только знать, где у кого слабое место. Еж знал слабое место и у пресмыкающихся, и у себя, поэтому — танцевал ли он среди кустов или перебегал через шоссе — всегда следил, чтобы брюшко у него было прикрыто…

Когда мертвая ящерица, вздрогнув в последний раз, плюхнулась наземь, еж ухватил ее за хвост, чтобы оттащить в кусты. И тут услыхал за спиной чье-то грозное шипенье. Он рывком обернулся и приник к земле: перед ним высилась огромная змея. Она подняла голову и смотрела на него немигающими, непроницаемыми змеиными глазами, чуть искоса, как бы через плечо — почти как человек. Еж выставил иголки, выгнул спину, иголки звякнули, ударившись друг о дружку. Второй раз в жизни видел он большую змею. Первый раз — мельком, когда был совсем еще крохотным ежонком. Они шли тогда с матерью по лесу — он держался зубами за ее хвост, за ним цепочкой шли его братишки, и каждый держался зубами за хвост впереди идущего, чтобы не потеряться. Мать вела этот караван на земляничную поляну, но им пришлось остановиться, уступая дорогу кому-то большому и шипящему. Это была та самая змея, но тогда ежонок не испугался, потому что перед ним щитом стояла мать. Однако холодный, пристальный взгляд змеи, плоский серый лоб и желтое горло ему запомнились. Змея подняла голову, увидала ежиху с детенышами (она смотрела через плечо, искоса, так же, как и сегодня) и поползла своей дорогой. Ежиха повела малышей дальше, по временам останавливаясь и прислушиваясь, а потом, когда они разбрелись по земляничной поляне, она беспокойно кружила возле своих детенышей и все поглядывала в сторону леса — не покажется ли змея снова. Змея больше не появилась, с тех пор утекло немало времени, и вот теперь она во второй раз повстречалась ежу.

Змея не была агрессивно настроена, она лениво прошипела что-то, опустила голову и равнодушно проследовала дальше. Туловище у нее было такое длинное, что трава еще долго колыхалась после ее ухода. Весь этот день, и следующий, и последующий еж то и дело озирался — а вдруг опять покажется плоская змеиная голова, серый лоб, желтое горло и немигающие пронзительные глаза. Как-то под вечер он увидал ее — змея лежала на покинутом муравьями муравейнике, свернувшись кольцом, то ли подремывала, то ли спала глубоким сном. Еж на почтительном расстоянии обогнул муравейник и на цыпочках миновал это неприятное место. Что-то говорило ему, что от змеи следует держаться подальше. Дважды видел он змею на своей тропке, поэтому изменил привычный маршрут, Э. С. сразу заметил это, но не придал особого значения.

Э. С. весь ушел в свою корректуру. И то насвистывал, то урчал — в зависимости от материала, который в данный момент правил. Окружающий мир постепенно для него уменьшался, отступал на второй план, терял четкие очертания. Даже лисий колокольчик с трудом достигал его слуха, хотя лиса с громкими проклятьями истерически металась по всему поселку. Ему было приятно, что еж изменил свой маршрут, проходит теперь ближе к нему и Джанке, но сидел как бы полуотвернувшись от зверька, потому что создавал сейчас собственный мир, населенный дикими животными, людьми и природой, пахнувший свежей типографской краской. Однако обветренное его обоняние и сквозь запах краски ощущало сухое благоухание ореховой листвы, сырость крепостных стен, аромат контрабандного табака и потного женского тела, слух прослеживал стук копытец убегающей косули, печальный лай лисицы, скрип колодезного ворота, тяжелое человеческое дыхание, а перед глазами мелькали то красные носки на ногах женщины, то перепел, бегущий по скошенному лугу, то купальщица в реке или издыхающий вепрь, который крушит клыками старые деревья. Дело в том, дорогой читатель, что истерзанный собственным воображением Э. С. вступал в яростный спор и соперничество с природой и человечеством и создавал сам свою природу, свое человечество — ополчаясь таким образом на реальный мир. Порой он приходил в такой экстаз, что, когда с гор сползала грозовая туча и с грохотом обрушивалась на его сад, Э. С. выходил на веранду, щурился от сверкания молний и кричал стихии: «Это я! Я!» Среди туч прорезалась тонкая щелочка, сквозь нее проглядывало далекое голубое небо, словно желая убедиться, что никто иной, а именно Э. С. стоит на веранде с дымящейся сигаретой во рту.