Мелвин Брэгг - За городской стеной

Когда она приехала в Каркастер — и не постепенно, а сразу же, как только она поселилась в собственной квартире, — ее страсть к Ричарду остыла. Ей больше не хотелось его ласк, и пребывание дома по выходным дням стало расплатой за то, что она родилась на свет такой, а не иной; через несколько лет — чем меньше, тем лучше — и этот долг будет выплачен, и тогда она навсегда останется одна. Однако она без отвращения вспоминала о любовном экстазе первых месяцев — о днях, когда отдавалась страсти так же безоглядно, как Ричард; ей и в голову не приходило, что она может быть такой неистово покорной, какой она становилась в темноте их спальни. Но больше она не хотела всего этого: уж лучше гулять с Паулой и наблюдать за тем, как ветер нагоняет зиму, пригоршнями разбрасывая отжившие свое листья по полегшей траве.

Как-то в воскресенье он уговорил ее пойти с ним утром погулять. Ему не доставляло удовольствия уговаривать ее, но на этот раз он твердо решил, что не дозволит отпущенному ему короткому отрезку времени промелькнуть бесследно, надо хотя бы попытаться чем-то его ознаменовать.

Они вышли полями к горной дороге и дальше уже пошли по ней — поля совсем раскисли, и месить ногами грязь им не хотелось. На дороге никого не было, ни велосипедистов, ни машин, и вокруг все было пусто: ни коров в поле, ни работников; даже горные овцы, наверное, забились в какой-нибудь глубокий овраг, а серые тучи так низко нависали над землей, что, казалось, их толща должна измеряться милями.

Дженис шла на некотором расстоянии от него, подчеркнуто внимательно глядя вперед, и что-то такое было во всем ее облике, что, казалось, дотронься до нее, заговори с ней, и она отскочит в сторону или заледенит прикоснувшуюся к ней руку. Ричард не стал испытывать судьбу, однако он с трудом отрывал взгляд от ее лица, с трудом удерживал руки, чтобы не коснуться ее. Она не может не видеть, как сильно он желает ее, думал он, и, наверное, нарочно принимает этот восхитительно неприступный вид, чтобы еще больше разжечь его страсть.

Ричард любил ее, как никогда прежде. Пока Дженис не было с ним, он постоянно думал о ней, мечтал, чтобы она скорее приехала, с тоской представлял себе, что бы они могли делать, будь они вместе; ему просто хотелось быть с нею рядом, хотелось видеть ее, разговаривать с ней. Он любил ее так сильно, что боялся даже говорить ей об этом.

В первый же раз, когда она приехала из Каркастера, он предложил, что поедет с ней туда — нет, он не поступит на место, предложенное ему Дэвидом, а устроится преподавателем в какой-нибудь школе.

— Как хочешь, — ответила она.

И столько разочарования прозвучало в этих двух простых словах, столько плохо скрытой неприязни, что он понял: ехать нельзя. Она хочет быть одна, хочет независимости, и, уважая это желание в себе, он должен уважать его и в ней.

Все это он весьма пространно объяснял Эгнис, повергнутой в полное недоумение их внезапной разлукой, тем, что брак их превратился, по ее словам, в какое-то «маршрутное такси»; но ему так и не удалось рассеять ее сомнения, как он ни развивал тему независимости и желания счастья любимому человеку, ради которого пойдешь на все. «На первом месте должен стоять ваш брак», — сказала Эгнис, и, хотя многое можно было возразить на это, убедительного ответа он как-то не нашел. Он женился на Дженис, чтобы быть всегда с ней, но почему-то не поехал с ней; это противоречие можно было объяснить лишь твердым намерением не сворачивать с избранного им пути, — объяснить, да, но какой из этого следует вывод? «Почему ты просто не заставил ее остаться?»

Дженис была в ярко-красном пальто, выглядевшем экстравагантно на этой безрадостной проселочной дороге. Пальто застегивалось на бесчисленное множество пуговиц от горла до талии, оттуда полы его разлетались в стороны, открывая юбку в складку выше колен и черные лакированные сапоги; красное и черное прекрасно сочеталось с золотом ее длинных спутанных волос, и казалось, будто она движется вне пейзажа, как яркое видение в нудном сером сне. Два ряда пуговиц так рельефно обрисовывали ее грудь и так точно повторяли ее линию, что Ричарду захотелось расстегнуть пальто, увидеть нежную белизну наготы, ощутить тяжесть на своей ладони. Лицо ее, повернутое к ветру, снова, как в тот день, который они провели на озере, поражало лилейным цветом кожи и ярким румянцем, и, казалось, ничто и никогда не коснется ее нежного белого лба и щек, окрашенных густо-розовым. Именно эта неприкосновенность так неотразимо действовала на него.