Мелвин Брэгг - За городской стеной

Он нежно привлек ее к себе, руки скользнули вниз, к юбке, расстегивая молнию. Она то ли повернулась к нему, то ли пожала плечами, но недостаточно решительно, чтобы остановить его, а потом, когда он начал раздевать ее, руки ее обвились вокруг его шеи и голова легла ему на плечо.

Но хотя ее тело было податливым, хотя она стонала и кусала его жадные губы, он понимал, что хотела она лишь одного — поскорее с этим кончить. И он решительно ничего не мог сделать, чтобы вернуть ее к себе. Разве что разделить ее желание.

Отрываясь от нее, он на какой-то миг услышал в ее вздохе те же чувства, что владели им, этот вздох отозвался в его душе, успокоил страхи — пусть это был лишь миг, но в этот миг они принадлежали друг другу, и, значит, надежда оставалась — он понял, что нашел свою любовь, что никогда не уйдет от нее, никогда не захочет уйти.

Два мальчика подождали, пока последние вибрирующие нотки их высоких дискантов не растворились в воздухе, затем тот, что был постарше, взялся за бронзового слоника, висевшего на двери коттеджа Эгнис.

Дверь отворилась, и упавший свет осветил замерзшие рожицы, выглядывавшие из шарфов, которые заботливая рука намотала вокруг шеи. Получив несколько пенсов, они побежали к фонарю у дорожки, пересчитали и поделили деньги и решили, что еще рано идти в трактир. Лучше подождать, пока все там налакаются.

В темной церкви лунный луч задержался на шелковистой поверхности белых восковых свечей и заблестел, коснувшись начищенной бронзы. Ветки остролиста свисали с окон, и большой «поцелуйный» венок из омелы, висевший над восточным входом, покачивался на сквозняке, тянувшем сверху, из башенки.

Миссис Уилкинсон складывала так и эдак пакетики с собственноручно связанными перчатками, шарфиками и чулками, как всегда не зная, что лучше: свертывать ли вещи в трубку — что было практичнее и требовало меньше бумаги — или же делать плоские квадратные пакетики, которые выглядели наряднее, но могли показаться слишком претенциозными. Один пакет был побольше других — в нем лежал свитер, предназначавшийся Джону Телботу: его жена умерла летом, он отказался переселиться к какой-нибудь из своих замужних дочерей, не пожелав покидать дом, где когда-то родился, и, постепенно отступая, окопался наконец в кухне, где среди хаоса вещей, напоминавших ему о прошлом, покорно доживал свой век.

На полях не было снега, и дети знали, что его и не будет — слишком уж много выпало в прошлом году, трудно рассчитывать на такое счастье два года подряд; впрочем, поля, освещенные полной луной, выглядели беловатыми, так по крайней мере казалось водителям машин, проносившихся между колючими живыми изгородями, — принаряженные и припомаженные, они спешили на танцы, рассчитывая, что еще до полуночи кто-нибудь да нагреет соседнее сиденье.

Зал Женского клуба был украшен бумажными гирляндами, замысловато подвешенными крест-накрест и выдержанными в пастельных тонах — голубых и розовых, преимущественно в розовых; они еще не успели обвиснуть, несмотря на то, что уже прошли чашка чаю для дедушек и бабушек, детский праздник, вечер членов клуба, спектакль, поставленный драматическим кружком специально для этого вечера, и кроссбриджский рождественский бал. После бала на полу все еще виднелись следы талька, и к тому же кто-то разбил стекло на портрете королевы, но Эгнис еще предстояло убрать зал, и для встречи Нового года достаточно было добавить немного воздушных шаров. Те, которые сейчас безжизненно свисали с потолка на веревочках, или полопались, или спустили воздух, за исключением одной зеленой колбасы в центре зала, тугой и блестящей, будто только что надутой, так и напрашивавшейся, чтобы ее проткнули.

Ричард отдавал немало свободного времени лейбористской партии, он работал над осуществлением проекта, который сам предложил, почему и приводить его в исполнение приходилось главным образом ему самому; задумал же он восстановить пришедшую в запустение часть лейбористского клуба, который сгоряча построили непомерно большим: отремонтировать, обставить, добыть журналы, собрать по подписному листу деньги на покупку угля, а затем передать пенсионерам. Это оказалось не так-то просто, приходилось лавировать, чтобы ненароком не задеть чьего-то самолюбия, что было нетрудно и чего Ричарду хотелось всеми силами избежать; более того, оказалось чрезвычайно сложно вообще протолкнуть идею — все же он ее отстоял, несмотря на противодействие ряда членов, которые готовы были превратить помещение в склеп для членских билетов, только бы не согласиться на такой бредовый проект, к тому же сильно отдающий роскошеством. Чтобы в центре города имелась большая комфортабельная комната с горящим камином, журналами, свежими газетами да еще чаем по три с половиной пенса чашка и печеньем по полпенса штука — страшно подумать! Несколько комплектов шашек, домино и еще кое-какие игры — вот и все по части развлечений. Что же до остального, посетителям предоставлялось действовать по собственному усмотрению. С помощью Эгнис, поскольку городок находился неподалеку от Кроссбриджа, Ричард организовал дежурство семи женщин, они приходили ежедневно, каждая раз в неделю (ему пришлось выдержать еще один бой за то, чтобы клуб был открыт и в воскресные дни), по утрам, с десяти до одиннадцати, и убирали помещение. Для осуществления этого несложного плана потребовалось почти все его свободное время на протяжении двух месяцев и много сил, и даже теперь ему приходилось уделять клубу немало внимания. Хотел же он, во-первых, чтобы ни у одного пенсионера не создалось впечатления, будто его тянут туда на веревке, и, во-вторых, самому остаться по мере возможности в тени. Как он ни старался, остаться в тени ему не удалось — отчего все его попытки в этом направлении выглядели довольно-таки глупо и неуместно.