Мелвин Брэгг - За городской стеной

Он вспомнил фотографию своей матери, снятую при неисправной лампе-вспышке: полосы света прочерчивали всю карточку, как след от ракеты, и только лицо осталось нетронутым. Ей было очень мало лет, когда он родился, и образ, который он навсегда сохранил в душе, был образом очень молоденькой женщины — гораздо моложе его — с длинными черными кудрями, нежным овалом лица и улыбкой, воспоминание о которой всегда вызывало у него легкую ответную улыбку. Он старался представить себе, каким бы он был, если бы вырос у родителей, и не мог. Слишком рано он остался сиротой, и дедушка с бабушкой слишком хорошо заботились о нем, чтобы он мог испытывать какие-либо горькие чувства, помимо смутной тоски, а стоило ему начать думать о родителях, и любопытство сразу же вытесняло эту тоску. Все равно ему не дано узнать, каковы были в действительности его родители. Судя по описаниям, они были безупречны, в разговорах о них поминались лишь те особенности характера, которые выставляли их в лучшем свете; поскольку их стремления и возможности оборвались, не успев расцвести, отчего ж было не говорить, что их ждало большое будущее. Никогда не горевать по родителям, потому что никогда не знал их; лишь сожалеть, что так случилось!

Он отвернулся от костров, зашагал вниз к церкви и стал петь псалмы, как всегда, когда бывал один и спокойно настроен, — те самые псалмы, которые тысячу раз пел в школе и в церкви. Сначала «Вперед, Христово воинство!», но выбор показался ему до смешного приличествующим случаю. Спеть бы какой-нибудь псалом подлиннее, с хорошей мелодией, под который можно хорошо шагать. Он посмотрел направо, на горы, — посмотрел с вызовом: ему хотелось громко крикнуть что-нибудь и в их адрес. Наконец он вспомнил то, что надо: простой псалом, как раз подходящий — на сельскую тему:

Слова выговаривались ясно и отчетливо, но он тут же замолчал. Опять то же самое: стояло ему увидеть себя в действии, и деятельность его моментально парализовалась. Уж слишком на тему — так, что ли? Некоторое время он шел молча. Ну и что? Это в порядке вещей — отчасти затем он и приехал в Кроссбридж, чтобы иметь возможность взвесить и проанализировать те стороны своей натуры, с которыми прежде мирился, но с которыми, как выяснилось, мириться никак нельзя. Гипертрофировать какую-нибудь черту характера, с тем чтобы она самому начала казаться нелепой или приторной — хотя это, пожалуй, сродни методу тех докторов, которые утверждают, что нужно «питать болезнь», ускоряя тем самым ее ход, чтобы она скорее прошла. Или убила. Нет, тишину нарушить необходимо. Он стал насвистывать «Полковника Боги», затем «Британских гренадеров», затем «Правь, Британия, морями!» Так-то оно лучше! А вот еще песня, которую дедушка привез с бурской войны:

Потом он спел «Крик», положивший начало синкопическим ритмам, приведшим впоследствии к рок-н-роллу, потом «Гончую», кое-что из репертуара Билли Хэйли, Маленького Ричарда, Клифа Ричарда и Битлзов — «Нам это по плечу-у!».

Он вспоминал мелодии песенок, одну за другой и широко шагал вниз по дороге, то насвистывая, то распевая во все горло, правда не столь свободно, как если бы был один на свете, а когда поравнялся с первой фермой, заслонявшей группу строений, над которыми возвышалась церковь, понизил голос и стал приборматывать «та-рам-там-там, та-рам-там-там!», как барабанщик, отбивающий такт, пока отдыхает оркестр. А за спиной у него вдоль извилистой дорожки летели, казалось, отзвуки его концерта, выискивая, где бы им приткнуться в этой безмолвной глуши.

Костер был разложен на выкошенном квадрате напротив шеренги муниципальных домиков. Когда Ричард подошел, он уже осел и расползся по земле; несколько ребятишек, стоявших вокруг, продолжали подбрасывать в огонь ветки и картонные коробки, пытаясь расшевелить его; кто-то палочку за палочкой зажигал бенгальский огонь, держа его в вытянутой руке, так что из-за белого рассыпающегося света не видно было лица; вокруг человека с бутылками пива и стопкой бумажных стаканчиков толпились люди.

Он скоро отыскал глазами Дженис. Она держала в опущенной руке бумажный стаканчик и смотрела в огонь. Рядом стоял Эдвин. Лицо ее разрумянилось от жара, волосы были покрыты шарфиком. Ричард остановился на почтительном расстоянии, вне поля их зрения. Ему представилось, что она испытывает знакомое ему чувство одиночества в толпе, и он подумал, как все это должно быть ей чуждо и безразлично, но тут какая-то маленькая девочка протянула ей бенгальский огонь, и Дженис вдруг начала вертеть его над головой как лассо, покатываясь от смеха при виде того, как шарахаются от нее окружающие, как они увертываются от разлетающихся во все стороны искр. Эдвин сказал ей что-то, но она только помотала головой; к ним подошли какие-то люди, и все вместе они выпили еще пива — кто-то принес сандвичи. Снова Эдвин что-то сказал Дженис, и снова она не согласилась, но на этот раз обняла его.