Мелвин Брэгг - За городской стеной

То, что все его романы неизменно обрывались, что блаженно-восторженное состояние скоро улетучивалось и на смену приходило пресыщение, что стоило любовной связи затянуться, и она тут же утрачивала легкость и начинала тяготить его, а регулярность, с какой они сменяли одна другую, говорила о внутреннем влечении, неутолимом и непонятном ему самому, — обо всем этом он предпочитал не задумываться; более того, все это только придавало ему силы, подкрепляя уверенность, что уж он-то, столько раз побывавший в ответчиках, теперь может быть в этих вопросах судьей.

Он стал меньше читать, меньше писать, наблюдал за Дженис; разговаривал с ней, гулял по полям, где, как он знал, успела побывать она, желая насладиться вслед за ней видом осенней природы, высматривал, когда зажжется свет в ее окне, еще дольше высматривал, когда же на занавеску упадет тень от ее головы, ждал.

И знал, что во всем этом кроется какая-то доля того, что он ищет, — хоть крошечная доля да обязательно должна быть. Итак, он продолжал пребывать в насыщенном значением ожидании; в этом тоже было нечто совершенно для него новое, и, чтобы острее ощутить разницу с прежним, ему хотелось подольше продлить это состояние. Пусть медленно нарастают в нем чувства и зреют в эту пору ранней осени.

Эгнис заставила себя снова взяться за дела и сумела, как всегда, пышно украсить церковь к Празднику урожая. Непостижимо, как она, выросшая в скученности и продымленности густонаселенного шахтерского района, могла ревностно выполнять свои общественные обязанности в Кроссбридже, особенно когда дело касалось местных традиций — например, Праздника урожая. Может, это объяснялось болезненным самолюбием, обычным для людей, постоянно чувствующих на себе чужие взгляды: наставленные тесными рядами домишки редко способствуют уединению, а кухня в них — не только кухня, но и бойкий перекресток. Уж если праздновать Праздник урожая, то по всем правилам, а для этого нужны снопы пшеницы, горы фруктов в больших медных тазах и ведрах, цветы в каждой нише, овощи на ступенях алтаря, четкие зеленые лапы хвойных веток на стенах, нарядные уздечки — символ пахоты, снопы ячменя вдоль прохода, вся церковь — желто-коричнево-зеленое цветение осени. Хотя ей помогали и другие, последнее слово было всегда за Эгнис — просто потому, что она была готова работать больше всех и потому что очень уж старалась устроить все покрасивее, будто украшала церковь к собственной свадьбе. А кроме того, украшение церкви, как, кстати, и многие другие дела, было прекрасным предлогом уйти из дому и тем самым заставить Дженис нянчиться с Паулой: она видела, что ничего это пока не дает, но опускать руки не хотела.

Дни становились короче, и Уиф приходил домой все раньше. На сверхурочные ему рассчитывать было трудно, да и случайная работа зимой подвертывалась не так-то часто, поэтому обычно в зимние месяцы он затевал какое-нибудь капитальное усовершенствование в доме. В прошлом году он смастерил шкафчики для постельных принадлежностей. Этой зимой решил заняться сбором материала для постройки каменных стенок на своем большом участке, чтобы разгородить его. Внешнюю стену ему и так предстояло перекладывать, а самый участок он хотел поделить на три части: загородку для кур, огород и цветник с небольшим газоном, скамейкой и качелями — их он тоже смастерит сам, а может, еще и ящик для песка, чтобы Пауле было где играть. Скамейка же предназначалась Эгнис — пусть сидит на воздухе все лето.

У Эдвина работы с наступлением осени стало много больше, и, поскольку он теперь был уже на полной зарплате, сверхурочная работа давала ему солидные деньги, и он начал строить конкретные планы относительно дальнейшего устройства своей жизни. Поговаривали, будто иную неделю он получал больше двадцати пяти фунтов — это не считая того, что он зарабатывал по вечерам. Он копил деньги, и растущие сбережения служили ему щитом, за которым он прятался от мысли о возможных последствиях начавшегося сближения между Дженис и Ричардом. Он видел его, но не разрешал себе пугаться. Сам он главную ставку делал на свое постоянство и пока что не видел необходимости менять тактику. До сих пор она себя оправдывала. Дженис никогда не водила дружбу с мальчишками в школе, хотя этого можно было ожидать; история в Каркастере скорее отвратила ее от мужчин, чем возбудила у нее к ним интерес. И последнее время она все чаще соглашалась встречаться с ним. Как-то вечером они долго разговаривали о его матери, и тут его прорвало, несмотря на обычную сдержанность — даже не сдержанность, а просто нежелание говорить о ней, — и он поведал ей много горького. Дженис все поняла. И вот еще, он думал, что осенью она опять поедет в колледж, — знал, что так она хотела, и привык к тому, что она всегда поступает как хочет, а Дженис взяла и осталась. Если он разрешал себе помечтать — а это он иногда себе разрешал, выверяя мечту тщательным анализом существующего положения, — ему казалось, что его долгое ожидание близится к счастливому концу. Он сказал бы, что Паула не внесла никакой разницы в их отношения — кроме того, ребенок сделал Дженис более досягаемой; теперь, поскольку стало ясно, что и она не без греха, ему начало казаться, что не такая уж он ей неровня. К тому же, по мере того как рос его заработок и шире становились возможности, крепла и его уверенность в себе, особенно в последнее время. Он не занесся, но былая приниженность исчезла навсегда.