Мартен Паж - Стрекоза ее детства

— Это не страшно, — скромно ответил Шарль Фольке. — Сама по себе известность ничего не значит. На свете столько известных людей…

— Вы художник. Причем авторитетный. Я могла бы как-нибудь увидеть ваши работы?

— Конечно-конечно, вы окажете мне честь.

— Не стоит преувеличивать. Вы опытнее меня.

— Но не так талантлив.

— Этого я не знаю. Думаю, вы заблуждаетесь на мой счет: я не сильно разбираюсь в живописи. Рисую для собственного удовольствия, и только. Если какие-то мои картины получились красивыми или хорошими — не знаю, как сказать, — то это совершенно случайно.

Ее слова могли бы послужить прелестным определением гениальности, подумал Шарль Фольке. Он с удовольствием обнаружил, что она скептически относится к художественной ценности своих работ. Она была скромна, но не из кокетства, не той расчетливой скромностью, которая так и напрашивается на похвалы; она выглядела растерянной. За внешней хрупкостью скрывался сильный характер, которому нелегко будет смириться с происходящим. Фио Регаль принадлежала к редкой породе странных людей, равнодушных к комплиментам.

Фио встала и предложила Шарлю Фольке чая. Он с радостью согласился — не то чтобы ему действительно хотелось чая, просто он не знал, что сказать. В ее присутствии он тщательно следил за своим поведением, хотя обычно везде и всегда чувствовал себя как рыба в воде. Он и сам не понимал, что с ним творится: он был знаменит да и старше ее, но осознавал, что она куда талантливее, и это главное, а все остальное отступает перед этой беспощадной и горькой истиной. И потому его отношение к девушке было преисполнено глубокой почтительности, которую он старался не демонстрировать, но именно ею определялись и манера его поведения, и та бережная забота, которой он пытался ее окружить. Он был ее верным рыцарем и отдал бы свою жизнь, чтобы спасти ее.

— С вами хочет встретиться один человек, его зовут Герине Эскрибан, он…

— Художник, — закончила начатую им фразу Фио, возвращаясь с двумя чашками в руках. — Это художник, менее известный, чем вы, но я читала о нем статьи, интервью. Надеюсь, вы не из тех дикарей, кто пьет чай с сахаром.

Герине Эскрибан не верил в Бога, зато всегда верил в свою судьбу выдающегося художника.

Он воплощал собой в точности все то, что было доступно любому восприятию, даже лишенному всякой наблюдательности. Он представлял собой простую картинку, примитивную как дважды два: этакий высокий, красивый пятиэтажный дом с двумя окошками под самой крышей; створки ставен хлопают на ветру. Ухоженная цинковая крыша, опрятный цоколь, красная ковровая дорожка тянется по лестницам от самого входа, фасад, когда-то выкрашенный в черный цвет, напоминает теперь об очаровании старых, выцветших вещей.

Он всегда чувствовал себя обделенным и несчастным, поскольку все имел от рождения. Своим родителям — обеспеченным служащим — он так и не смог простить своего счастливого и беззаботного детства. Несмотря на яростные усилия, ему не удалось превратиться в лодыря; перспектива блестяще закончить какую-нибудь высшую школу и занять тепленькое местечко в обществе, вызывавшем у него отвращение, ужаснула его.

Искусство оказалось единственным способом обмануть проклятие. Долгие годы ему удавалось быть известным только в самых узких кругах авангардистского искусства, но теперь столь драгоценное положение отверженного начало приносить дивиденды — нечестивая эпоха обеспечила ему процветание.

Он создал иллюзию, в первую очередь для самого себя, будто он представляет саму современность, самый продвинутый авангард; он не придумывал ничего нового, просто говорил новые слова, порождаемые его бурной мозговой деятельностью. Чаще всего его никто не понимал, но столько непризнанных художников оказались гениями после смерти, что в его случае с оценками остерегались. В общем, очень уж он походил на непонятого гения, ибо понять его было совершенно невозможно. Он не носил фирменных вещей в знак протеста против поклонения крупным компаниям, зато все его мысли и чувства носили на себе отпечаток известных брэндов: своей любимой духовной маркой он выбрал Ницше, цитируя его при каждом удобном случае.

Эта относительно новая мода стала характерной чертой эпохи: художник, переживая свое сиротство, самочинно подбирал себе в отцы какого-нибудь гения. И в этом смысле Герине Эскрибан мог считаться ловким осквернителем могил: так, он присовокупил к своему генеалогическому древу Де Кунинга, Рембо и Баскиата, без всякого согласия с их стороны.