Мартен Паж - Стрекоза ее детства

При виде его подписи заливались румянцем щеки редакторов самых престижных журналов, таких как «Estomac» и «Absolu». Следуя их строгой логике, читатели приобщались к непознанному и неизъяснимому благодаря совершенно непонятным статьям Эскрибана.

Героический Герине Эскрибан вызывал на свою голову проклятия со стороны консервативных изданий; героический Герине Эскрибан всячески оскорблял различные ассоциации престарелых католичек. Но, к его великому сожалению, ему не было даровано судьбой ни судебных процессов, ни запретов цензуры, что, конечно же, порочило его репутацию бунтаря. Он презирал средства массовой информации, отказывался появляться на телеэкране. Хотя на самом деле в этом просто не нуждался: его влиятельные друзья, не разделявшие, разумеется, его взглядов, повсюду воспевали и защищали его гений. Несмотря на широко заявленный атеизм и резкую критику сексуального ригоризма, он придерживался чопорных, почти религиозных принципов, согласно которым созерцание произведения искусства не должно доставлять зрителю удовольствие — слишком легкое и доступное чувство, — а должно учить его высшей сложности художественной транссубстанциализации.

Когда Фио увидела Эскрибана в его маленькой квартирке, в доме 66 по улице Орто, она сразу отметила, что он относится к тому типу людей, о которых с первого взгляда понятно, что они художники. Он выглядел усталым, как человек, измученный творчеством; все его думы о мире, о людях, о мужчинах и женщинах, все вокруг преисполняло его вселенской скорбью. Нет, он не жаловался: это состояние идеально подходило его бледному виду и немало способствовало продажам его работ.

У полицейских — синяя униформа, у военных — зеленая и цвета хаки; Герине Эскрибан, как всякий уважающий себя художник, в одежде предпочитал полное отрицание цвета, одеваясь в черное. Он был не из тех, кто не понимает, почему все происходит так, а не иначе. Известный своими аналитическими способностями, он не позволял себе ни на минуту прекращать жесткий самоанализ, пытаясь понять причины каждого своего поступка, в особенности тех, что казались самыми простыми и естественными. Поначалу, не особенно вдаваясь в суть дела, он было решил, что предпочитает черные вещи прежде всего из практических соображений: таким образом он мог не мучиться более по утрам над вопросом, что надеть. Но это объяснение удовлетворило его ненадолго, поскольку каждое утро он проводил добрых полчаса перед зеркалом, продумывая свой облик и примеряя одежду разных оттенков черного. К тому же выбор черного цвета из соображений удобства — это слишком очевидный предлог, который лишь скрывает истинные причины. А для Герине Эскрибана не было такой мысли или жеста, которые не заслуживали бы глубинного анализа. Нет, решительно, функциональность выглядела жалким мотивом, лишая всякой оригинальности такой важный и глубоко личный выбор. Он легко принимал любую критику, любую правду, высказанную в глаза, даже если она принижала достоинства его работ и задевала его самолюбие, при одном условии: в ней должно было ощущаться величие. Правда не могла быть приземленной, сводя его личность к примитивности обычного индивидуума. И он нашел достойный ответ, не вызывающий сомнений: черный цвет свидетельствовал о его утратах. Художник всегда пребывает в трауре. Оплакивая тысячи людей, которых ежедневно убивают болезни, войны и нищета? О нет, художник не гуманист. На что ему сдались благородные стенания; ведь чувства добрые столь же легко губят искусство, как голодный тигр парализованного поросенка. Оплакивает ли он самого себя, ибо каждый день несет в себе частицу смерти? Какая пошлая мысль! Ну нет, причина его траура, рожденная в высших сферах его сознания, отличалась неповторимой оригинальностью. Если Герине Эскрибан одевался в черное, то он имел на это самые веские основания — художник скорбел о своем наивном отношении к миру и людям. Черный цвет символизировал вечную тьму хаоса, скрывавшую ненавистную повседневность. К тому же он считал, что это добавляет ему сексуальности: его прекрасный романтический облик дополняла особая прическа, при которой волосы выглядели растрепанными эстетствующим, шаловливым ветерком.

Информация пока держалась втайне (в курсе дела были только друзья, булочник и почти вся пресса за исключением тибетского корреспондента «Медицинского ежедневника»), но этим летом Герине Эскрибан намеревался сыграть главную роль в новом фильме одного режиссера, которому удалось добиться славы, сохранив свое инкогнито. Его сложные и жестокие фильмы несли на себе отпечаток глубоких истин и пользовались уважением среди критиков, а сам он на протяжении многих лет успешно противостоял соблазну массового кинематографа. И продолжал выдавать на-гора километры отснятой пленки, неустанно пополняя свою фильмографию коммерческими фильмами для интеллектуалов. Роль, предназначавшаяся Герине Эскрибану, являлась плодом чистого искусства: ему предстояло сыграть молодого человека в черном, с растрепанной прической, которому невыносимы ни люди, ни окружающий мир.