Мартен Паж - Стрекоза ее детства

Если однажды кому-то придет в голову создать парфюм «Радушие», ему будет достаточно собрать немножко пота с мсье Оттавиани. Очаровательный, жизнерадостный, тактичный мсье. Казалось, этот невысокий мужчина весь состоит из рук. Они грациозно летали из стороны в сторону, несколько раз пожимали руки Шарля Фольке и Фио, касались их плеч, будто оценивая телосложение. Когда Оттавиани говорил, его длинные пальцы словно бы подыгрывали словам; когда он слушал, он схватывал на лету и ощупывал слова руками, точно не веря собственным ушам. С сантиметровой лентой на шее и в костюме игрока в крикет. Он был в восторге видеть их: Шарля Фольке он просто обожал и в подтверждение своих чувств повторил ему это несколько раз. С Фио повел себя так, будто они старинные друзья. Оставив Шарля Фольке в салоне, он повел Фио вглубь бутика, в просторную комнату, в центре которой с потолка свисала огромная люстра с подвесками из разноцветного хрусталя.

И понеслось. Фио мало что запомнила, у нее кружилась голова, Оттавиани мелькал перед глазами. В какой-то момент она вздрогнула, когда кутюрье мастерским движением приставил к ее горлу нож, чтобы срезать нитку. Его энергичности позавидовал бы даже амфетаминовый смерч. Очнувшись, Фио с удивлением увидела свои новые наряды на рыжеволосой девушке в зеркале. Это была не она.

— Божественно! — воскликнул Оттавиани. — Теперь вы настоящая принцесса!

— Это наряд для торжественной церемонии? — робко спросила она.

— Если вам угодно, для торжественных церемоний каждого дня. Ибо каждый день это коронация, sweetie.

— Это великолепно, но… Я же не могу в таком виде пойти за хлебом…

— О нет, за хлебом ходить вообще не стоит, от него толстеют, моя принцесса.

Великий кутюрье привык к славе и восторгам, ему и в голову не приходило, что девушка может чувствовать какую-то неловкость. Это мир должен был приспосабливаться к его, Оттавиани, творениям, а не наоборот. Если его платья не годились для поездок на метро, то следовало создать более подходящее метро — единственно разумное решение в подобной ситуации. Ему бы и в голову не пришло спрашивать у Фио ее мнение: с той же очевидностью, с какой яблоко всегда падает вниз, по всем законам физики девушка могла лишь восхищаться его творениями.

— Это самая совершенная вещь в мире, — задумчиво добавил он. — Произведение искусства, украшающее художника. Чудесно, право, чудесно.

Никто не смог бы его опровергнуть: платье, конечно же, было великолепным, но именно поэтому Фио было не по себе. Себя она великолепной не считала. Ее тело привыкло к вещам массового производства, которые то малы, то велики, к извечному несоответствию стандартам, и потому специально для нее, по ее меркам сшитое платье никак не могло оказаться ей к лицу. Она не узнавала себя в этом наряде, чувствуя себя заложницей тканей, военнопленной, которую пытаются уничтожить как личность. Словно нежная и тонкая ткань платья скрывала в себе целый мир, солидный и могущественный мир, который ополчился на нее.

Но поскольку ей всегда было крайне неловко говорить что-то неприятное кому бы то ни было, то она попробовала улыбнуться.

— Это прекрасно, — проговорила она срывающимся и не слишком уверенным голосом. — Но… не найдется ли у вас что-нибудь более практичное и неброское?

У кутюрье заблестели глаза. Уж он-то привык иметь дело со знаменитостями, уж он-то понимал, да-да, конечно, предлагая такое платье, он подумал лишь о себе, он стремился, чтобы все увидели его шедевр, но юной леди также нужно еще что-нибудь незаметное, иначе каждое ее появление будет вызывать волнения, да и папарацци тут же ее обнаружат. Он прекрасно все это знал, ну конечно, он был готов к такому вопросу, в ответ он предложил скромный черный наряд из альпаки с кашемиром, великолепного кроя, однако столь утонченного, что лишь истинный ценитель мог узнать руку мэтра. Настоящий гений должен уметь порой уходить в тень. Он предложил ей простые и вместе с тем изысканные вещи, призванные самым приятным образом охранять ее инкогнито. Из вежливости Фио не стала отказываться, но ее упорно не покидало чувство, что эти нежные, драгоценные одежды тяжелее оков и цепей, и хотя она ничего не платила, они дорогого ей стоили, словно она оставила здесь частицу себя.

Примерки продолжались до вечера. Напоследок Оттавиани угостил их чаем и пирожными с вареньем из лепестков роз. Из бутика Фио и Шарль Фольке вышли с тремя белыми матерчатыми сумками, украшенными фирменной буквой «О». Какое-то время они шли по Сэвил Роу, в угасающем зимнем небе сверкало солнце; затем они вернулись в Париж. Еще днем Фио подпрыгнула от изумления, осознав, что они едут в Англию. Шарль Фольке не удосужился предупредить ее, что они отправляются в такую даль, поскольку сам не считал поездку в Лондон дальним вояжем. Фио до сегодняшнего дня ни разу не покидала пределов Франции. Для нее это было настоящим путешествием, для Шарля Фольке — обычной прогулкой: в его мире Central Park West в любом случае оказывался на тысячи километров ближе, чем какая-нибудь деревня типа Савиньи-сюр-Орж.