Милош Форман - Призраки Гойи

Касамарес попросил художника не беспокоиться. Он, дескать, понимает Гойю, обещает ему этим заняться и первым делом встретиться с дочерью Инес. Какая удача, пробормотал он. Мужчины не обмолвились и словом о том, что Лоренсо, как утверждала Инес при встрече с ним, возможно, отец Алисии. Безусловно, оба об этом думали. Но пока что, с обоюдного молчаливого согласия, они решили не упоминать об этом.

— Вставай, — сказал хозяин, поднимаясь, — пошли пить кофе.

Лоренсо встретился с Гойей двумя днями позже. Он выяснил, в какой именно из аллей садов художник видел проститутку, которая, быть может, была дочерью Инес. Ту самую Алисию, чье имя совпадало (но об этом он умолчал) с тем, что семнадцать лет тому назад было внесено в книги монастыря святой Лусии, с именем девочки, присланной из Мадрида по приказу Конгрегации в защиту вероучения. Да еще эти слухи, что она якобы дочь одного из высокопоставленных лиц ордена.

Все мысли Лоренсо были сосредоточены на этой давней слабости, плоды которой ему приходилось теперь пожинать. Он вспоминал Инес с ее нежностью, страданиями, страхом и одиночеством, о том, как они сблизились благодаря молитве в темной холодной келье, как она села к нему на колени, на подол монашеской рясы в поисках защиты, как он схватил ее и, не встретив со стороны девушки ни малейшего сопротивления, неосторожно лишил ее девственности.

Касамарес также не забыл, что у него не было тогда никакого опыта в такого рода вещах, что Инес крепко обняла его и не хотела от него отрываться, как она говорила, что эта боль — ничто по сравнению со страданиями, которые ей довелось выносить, что ей даже нравится эта боль и она хочет испытать ее снова; он помнил, как узница всякий раз бросалась в его объятия, стоило ему войти в келью, и тотчас же была готова ему отдаться, что она просила не оставлять ее одну и скорее, скорее вновь приходить на их вечернюю молитву. Это продолжалось несколько недель, вплоть до унизительного вечера в доме Бильбатуа, осуждения Касамареса и его бегства. Доминиканец думал о девушке, уходя из монастыря, и даже собирался взять ее с собой. Но куда, в какие края? Какую жизнь он мог ей предложить?

После того как Лоренсо снова увидел Инес, которая бросилась к его ногам и сказала, что он — единственный мужчина, которого она когда-либо знала (он в этом не сомневался), его мучили угрызения совести. Охваченный жалостью мужчина искренне хотел что-то сделать для этой несчастной, оказать ей помощь и вернуть хотя бы незначительную часть того, что она потеряла из-за него.

Касамарес говорил себе: это моя вина. Дело не в том, что не он задерживал и допрашивал Инес. Этим занимались другие. Однако в ту пору именно он был инициатором нового расцвета инквизиции, усиленной маниакальной слежки за каждым в надежде на спасение Испании путем ужесточения дисциплины. То была нелепая надежда, утверждал он сегодня. Когда Лоренсо возмущался варварством тогдашних методов инквизиции, он не кривил душой. Бывший монах признавал, что он заблуждался и обольщался, и то зимнее затворничество в горном монастыре, где, как он думал, Бог не преминет осенить его благодатью, лишь ввергло его в грех и привело к вопиющей несправедливости. Кроме того, Лоренсо вспоминал, насколько он был уверен в себе, заносчив, неуступчив и как разглагольствовал, стараясь убедить других в своей правоте.

Порой, когда Касамарес был один, он недоумевал с досадой: как же я мог так ошибаться, упрямо закрывая глаза на очевидную истину? Как я мог верить в Бога и его непорочную мать, в эту чудовищную историю о первородном грехе и искуплении, как мог преклонять колено перед иконами и молиться? И, главное, как я мог, находясь в лоне религии, проповедующей милосердие и любовь к ближнему, вести себя как тупой и грубый полицейский?

Как мог он тогда полагать, что сумеет насильно обратить чьи-то души в свою веру?

С другой стороны, Лоренсо был теперь общественным деятелем, полезным человеком, отчасти ответственным за будущее своей страны. Он не мог позволить себе разрушить свой нынешний образ из-за какой-то тривиальной истории запретной страсти и брошенного на произвол судьбы ребенка, тем паче что в ту пору, покидая Инес, он даже не подозревал, что она беременна. Новый человек боролся в душе испанца с прежним, которого он отвергал и ненавидел. Но, в сущности, оба были одним и тем же человеком. С той же ловкостью и тем же страстным пылом, с какими Касамарес некогда отстаивал надлежащую целостность веры, он защищал сегодня завоевания революции, которые считал и провозглашал несравненными и бесценными. Вместе с тем он защищал самого себя, собственный образ, выступая обвинителем и адвокатом своего «я».