Милош Форман - Призраки Гойи

Гойя снова спросил, указывая на карету, которая была уже далеко:

— Кто эта девушка?

Дуэнья смотрела на него с подозрением. Этот человек мог быть кем угодно: клиентом, родственником, несчастным отцом, полицейским в штатском, почем знать?

В конце концов старуха решила, что это клиент. Дуэнья назвала имя и заверила мужчину, что девушка очень ласковая, любезная и страстная (что редко встретишь в наше время, прибавила она) и, главное, только делает первые шаги на этом поприще — она совершенно невинна, не такая, как другие, она еще юна и свежа.

Гойя не понял ни слова из того, что прошамкала старуха, и снова вскричал:

— Кто это? Как ее зовут?

Дуэнья повторила имя девушки, но он его не расслышал — виной тому был беззубый рот.

Художник отошел, подобрал с земли карандаш и тетрадь и протянул всё это старухе со словами:

— Напиши мне ее имя. Вот здесь.

Она не умела писать и сказала об этом незнакомцу, он же снова не понял. Гойя продолжал кричать и жестикулировать, стоя перед беззубой каргой. Прохожие и другие проститутки останавливались либо оборачивались. Внезапно художнику показалось, что он понял имя, которое произносили старые губы. Он спросил:

— Эмилия?

Дуэнья покачала головой и повторила имя. Гойя снова спросил:

— Алисия?

На сей раз он попал в точку. Она кивнула. Он осведомился, вернется ли девушка. Нет, не сегодня, ответила старуха. Не сегодня. Она не собиралась сегодня возвращаться.

Художник понял. Он спросил:

— Завтра?

Дуэнья кивнула. Да, завтра Алисия вернется, завтра она будет здесь. Наверняка.

Она прибавила, но он не расслышал:

— Завтра вы сможете с ней встретиться.

Гойя приходил на следующий день и через день, но так и не увидел девушку. Дуэнья сообщила ему, что ее компаньонка сейчас чрезвычайно занята. По словам старухи, она была всем нужна. Ах, говорила она об Алисии, уж об этой-то нечего беспокоиться. Мужчины валят к ней валом, словно мухи на мед.

Гойя, пораженный сходством девушки с Инес и убежденный в том, что эта Алисия, которую он видел только мельком, ее дочь (иначе и быть не могло), узнал у старого камергера домашний адрес Лоренсо и отправился к нему в воскресенье после обеда, не сомневаясь, что ему повезет и он застанет его дома.

Художник не ошибся. Касамарес, занимавший двухэтажные апартаменты напротив королевского дворца, как раз заканчивал полуденную трапезу вместе с женой Генриеттой и тремя детьми, приехавшими к нему в Мадрид. Гойя попросил доложить о себе. Его немедленно приняли.

Лоренсо сжал художника в объятиях, как и во время их первой встречи, в день судебного процесса над инквизиторами. Он представил ему свою жену Генриетту, пухлую блондинку, и троих детей — двух девочек и мальчика, не слишком довольных тем, что им предстоит жить в Мадриде.

Отдавая дань традиции, Гойя поздравил мать и детей с прибытием, уже рассматривая их как потенциальных моделей, выпил чашку кофе, согласился выкурить сигару, но не решался заговорить об Инес и Алисии. Десять минут разговор, продвигавшийся крайне медленно и тяжело из-за глухоты художника, кружил вокруг проекта будущего музея. Гойя входил в состав комитета, призванного отбирать картины, которые предполагалось отправить во Францию. Лоренсо, остававшийся в этом отношении истинным испанцем, несогласный с большинством придворных поданному вопросу, посоветовал художнику выбирать второстепенные произведения, дабы не лишать Испанию великих творений прошлого, таких, как «Менины» или «Капитуляция Бреды». Гойя пообещал об этом позаботиться.

Он спросил о судьбе инквизиторов. Приговоры приведены в исполнение, ответил Лоренсо. Большинство монахов находятся в тюрьме, в провинции. Осужденные на смерть казнены.

— Даже старик? — спросил Гойя. — Тот, что был главой ордена в Мадриде?

— Нет, не он, — ответил Лоренсо. — Во всяком случае, пока нет. По-видимому, он слишком слаб для того, чтобы подвергать его гарроте. Он даже не смог бы прямо стоять на плахе.

На самом деле ценой всяческих ухищрений, подробности которых нам неизвестны, вероятно, в обмен на какие-то другие услуги, Лоренсо добился отсрочки sine die [21] На неопределенный срок (лат.). казни отца Игнасио. Таким образом, он сдержал свое слово, но, разумеется, держал это в секрете. Зато на людях Касамарес, как заправский прокурор, смешивал бывшего инквизитора с грязью, выставляя его этаким исчадием ада. Не мог же он рассказать о том, что затем тайно спас ему жизнь.