Алексей Алёхин - Голыми глазами (сборник)

Юрий Леонидович поцеловал сына и вышел, прикрыв за собой дверь. «Вообще-то надо бы к ее приезду смахнуть», – подумал он и коснулся пальцем свежепротянутой поперек прихожей нити. Она показалась ему какой-то особенно прочной, будто струна. И он ощутил что-то вроде холодка между лопатками.

Уже у двери в большую комнату он обернулся и поглядел снова. Паутина явно стала больше и уже не плоской, а какой-то объемной, многослойной конструкцией, вроде уменьшенной модели современных рыболовецких сетей – он такую в детстве видел на ВДНХ в павильоне морского флота. И пауков теперь копошилось двое – черный и желтоватый.

«Подружку привел, – подумал Юрий Леонидович. – Все тянет и тянет из себя, прямо фабрика. Ее бы сдавать, как коконы, на переработку. Американцы вроде пробовали. Завтра же всюду пропылесосить».

Юрий Леонидович вернулся к своей газете на диван, но прежде выпустил, как обычно, из клетки зеленого попугайчика – полетать по комнате.

Он, видимо, задремал. Потому что, когда открыл глаза, ни с улицы, ни от соседей не доносилось ни звука. Только будильник на буфете тикал, но в полумраке не разглядеть, сколько показывает.

Клетка на шкафу была открыта и пуста, и попугая нигде не видно. Дверь в прихожую чуть отворена – забыл прижать.

«Он им там все их сооружение порушит», – подумал К., ногой нашарил тапки и, сонный еще, шагнул в сторону прихожей.

Дверь с трудом подалась. Свет в прихожей горел, но как-то тускло. Всю ее заполнял как бы дым, или туман. В следующий миг он понял: паутина!

Все пространство маленькой прихожей от пола до потолка затягивала густая многослойная серая сеть, раскинутая в тысячи слоев на тонких и блестящих, как проволока, нитях веерообразной основы.

Попугайчика не было. Только возле самого плафона виднелся мутноватый серый кокон, в котором просвечивало изнутри что-то зеленое.

Юрий Леонидович инстинктивно рванулся туда, но паутина его не пустила. Она лишь упруго подалась, прилипла к рукам, но не порвалась.

В страхе он отпрянул назад, но паутина его держала. Она тянулась и резала, зацепившись за кисть руки, и еще за ухом, точно настоящая проволока. На мгновение ему показалось даже, что она не только не выпускает, но и сама тянет его внутрь сетей, и даже не паутина это, а удлинившиеся на несколько метров тонкие и жесткие паучьи лапки…

Свободной рукой Юрий Леонидович ухватил стоявший у двери стул и, холодея от ужаса, со всей силой швырнул его туда, в глубь прихожей, в этот хаос сплетенных нитей, чтобы порвать его, искалечить, порушить.

Он ожидал услышать грохот предмета, быть может, угодившего в зеркало, – господи, что соседи подумают! – но не услыхал ни звука.

Стул повис в паутине, покачиваясь, не достигнув пола…

Нет сомнений, что в этот момент Юрий Леонидович потерял рассудок: он бросился на паутину с голыми руками, как кубинец с мачете на сахарный тростник, и тут же завяз.

Через минуту он уже был спеленут ею, с левой рукой прижатой к бедру, а правой к голове, точно в мотке тонкой проволочной сетки, какой обивают крольчатники. Из порезанных пальцев сочилась кровь, и другая теплая струйка щекотала шею за ухом.

Он споткнулся, стал падать и повис, уже и в падении понимая, что, как и стул, не достигнет казавшегося спасительным пола.

Юрий Леонидович, стиснутый так, что трудно было дышать, наклонно висел, обмотанный на манер веретена, в сетях в собственной прихожей.

Мыслей о спасении уже не было.

«Кешка утром выбежит из комнаты и тоже попадется», – мелькнуло только.

Притянутая к бедру кисть руки сделала судорожное движение и нащупала что-то маленькое и твердое через трикотаж домашних брюк.

Зажигалка. Ну да, крошечная, дурацкого сиреневого цвета зажигалка. Цвета девчачьих байковых панталон, какие те носили в 50-е…

Уже задыхаясь и почти теряя сознание, он осторожно вытянул ее оттуда двумя пальцами, чиркнул.

И сразу почувствовал, как ослабли путы на боку и животе.

Паутина не горела. Но легко плавилась, съеживаясь в комочки, как капроновая нить.

Хватка ее распалась, и он, сперва судорожно, а после размеренно и планомерно водил и водил вокруг себя спасительным огоньком. Адское сооружение разрушалось, становилось нестрашным и обнажало вновь стены, зеркало, вешалку, эстамп с видом новогородского кремля, телефонный столик.

Прошло минут пять, а может, пятнадцать или все полчаса.

Кошмар кончился. Паутина, как театральные декорации в модернистской постановке, серыми лохмотьями свисала со светильника и потолка.