Алексей Леснянский - Ломка

На некотором отдалении от дома культуры стояли трое неугомонных, отвоевавших у внутренних часов право не спать. Это Андрей, Белов и Заварова. Они, то и дело, по очереди кидали взгляды на спящих, понимая, что судьба флага осталась за ними. Мозги у всех троих затуманило, глаза в красных блёстках, лица стянуло утренней свежестью. Прошло около сорока минут, как ребята оказались совсем одни. Они успели сходить к Митьке и попить чай с сушками. Белов остался верен себе, и поэтому разговаривал только с Андреем, чему тот не противился, из врожденной тактичности делая вид, что ничего не замечает.

— Холодно-то как. Продрогла я до костей, — сказала Наташа.

— Это тебе, Андрюха, не в тапках ёрзать. В Сибири живём, — заявил Митька.

Он резко откинулся от оградки памятника, снял ветровку и передал её Спасскому, который, в свою очередь, галантно набросил её девушке на плечи.

— Спасибо, Митя, — поблагодарила Наташа.

— Да ладно, — буркнул парень в ответ.

— Что будем делать с флагом? — спросил Андрей.

— А без него разве никак? — ответил Митька.

— Нельзя без него. Праздник пройдёт, а память после него останется. Он станет напоминанием каждому, кто сегодня остался ночевать возле клуба, что все разговоры не зря, что мы многое можем, если захотим. Флаг — это начало, отправная точка. Он то, с чего всё начнётся.

— Что всё? — спросил Митька.

— А я и сам пока не знаю, — ответил Андрей. — До предела деревня дошла. Дальше — пропасть. Положение в Кайбалах, как я успел заметить, ещё не такое безнадёжное; соседство с городом спасает. Там, как никак, работу подыскать можно… В мечтах-то я вижу другие деревни. Богатые красивые добротные избы, мощёные улицы, тучные стада скота, засеянные рожью и пшеницей поля, счастливые довольные лица людей. А на деле — чёрная пропасть без начала и конца… А мечты — это игры бессильного ума, теряющего у заоблачных берегов драгоценное время, отведённое человеку на то, чтобы изменить себя и мир.

— Андрей, я вот о чём сейчас подумала. Давайте не будем уходить в дебри. Пусть флаг будет чёрным, а на нём… на нём звёзды. И звёзд столько, сколько сейчас вместе с нами ребят. Мы же ночью флаг обсуждали, звёзды мерцали, и звёздами были мы.

У Спасского сонливость как рукой сняло. Деревенские не переставали его удивлять. Сначала Забелин, теперь Наташа.

— А у тебя поэтическая натура. Красиво выразилась. Пройдёт время… Может быть, десять, двадцать, пятьдесят лет, и страна будет другой… Жить в ней, могу вас заверить, нам не придётся.

Спасский рассмеялся.

— Доживать, — грустно улыбнувшись, добавил Белов.

— При хорошем раскладе, — заключила Наташа.

— Если бросим пить и курить, — добил Андрей и продолжил: "Солнце будет палить, падать снег, лить дождь, дуть северные жестокие ветры, и чёрное поле кайбальского флага станет от времени белым. Звёзды исчезнут, померкнут… Да вон заснут, как наши ребята на крыльце.

Андрей заметил, что Митька ушёл в себя.

— Митя, ты что? Загрустил что ли? — спросил он.

— Да ну вас… Хотя ладно… Так и быть — скажу. Вам-то хорошо, а мне теперь точно влетит по первое число. Мать скажет: "Опять всю ночь где-то шарахался". Не поверит она, если я расскажу ей, о чём мы здесь говорили. Будет снова трындычать, что я нажрался, пропил последнюю совесть, а я ведь ни капли в рот.

***

Новый день народился, похожий на предыдущие и отличный от них. Облака, как взбитые сливки, с пепельной подливкой на нижних ярусах медленно кочевали по небу. Деревенский пастух, Асташонок Васька, на вороном коне вылетел на деревенскую площадь и остановился. Норовистый скакун раздул ноздри и непокорно попятился назад.

— У-у-у, кур-р-рва, — гаркнул Васька и с силой натянул поводья, принудив животное застыть на месте.

Небритое матовое лицо пастуха говорило о вчерашней попойке. На Ваське были кирзовые сапоги, требующие некосметического ремонта, спортивные штаны в заплатах и чёрная болоньевая куртка — без явных, различимых глазом дыр, но несколько стесняющая движения в районе подмышек.

Сдалека конь казался сытым, а выступавшие гармонью рёбра свидетельствовали лишь о том, что Васька (так звали животное) не ленивая заевшаяся кляча, а скакун в теле.

К своему тёзке Асташонок питал самые нежные чувства, то есть по пьяным дням совершал с лошадиной мордой троекратное, по русскому обычаю, целованье.

Запланировано-небрежный вид обоих представлял собой голодную независимость. Человек с Васькой были друзьями и напарниками по работе. Симбиоз двух Васек мог бы привести к открытию в селе Кайбалы нового подкласса людей или лошадей — кентавра, но для этого Ваське-коню надо было бы произнести одну ключевую фразу, употребляемую хозяином в КУМе, а попросту Кайбальском универсальном магазине.