Эфраим Баух - Оклик

Так на ходу, на морозном ветру и свежести я с ходу сочинил стихотворение к Новому году о том, как в поезде случайные спутники встречают этот Новый год, и в нем, среди обычных не вызывающих подозрения строк, подобно той струе из-под ледяной корки, впитавшей весь хаос чувств этой бешеной поездки в кузове попутного грузовика, надписи на стене Валтасарова пира и похмелья, вырывалась строфа о тамаде, как будто из иного мира, иных высот, иного времени, и я испуганно повторял ее побелевшими от холода губами:

Я бежал по улицам домой, торопясь все записать. Письмо в мой адрес незнакомым почерком на миг обожгло мне пальцы, но это было письмо от коллеги по несчастью Винограя, ему было чем со мной поделиться: по его мнению, я зря тогда поторопился забрать документы: оставшаяся группа родителей продолжала ходить по инстанциям, некоторые, в том числе и он, были все же восстановлены, а выгнали нас, потому что надо было срочно принять группу студентов из стран народной демократии, но еще не поздно и мне, по его мнению, следует добиваться справедливости; было еще письмо от однокашника Мити Кучеренко, который отчаянно звал меня к себе, в училище гражданской авиации в Сасово, где и вовсе только конкурс аттестатов, но все это мне казалось таким незначительным и мелким рядом с вырывавшимися из подсознания строками вместе с мгновенным обжигающим выбросом пламени таящегося в глубинах духа; верно, к лучшему, думал я, все, что произошло: какого черта вообще несло меня на механический факультет да еще на станки и инструменты, есть ли что-либо, более мне противопоказанное?

Наскоро записывая строчки в тетрадь со стихами, к которой я уже не прикасался вот уже более трех месяцев, давясь кусками, которые подсовывали мне мама и бабушка, я бросился с тетрадкой в город искать Вас. Худякова и, к собственному удивлению встретил его почти тотчас на центральной улице, недалеко от кинотеатра. Он был немного в подпитии, он мне тоже обрадовался, лишних вопросов о том, куда я исчез, не задавал, захлебываясь от чувств, стал вперемешку читать стихи и рассказывать о своей поездке в Москву на совещание молодых литераторов, и выходило, что совещание это было сплошной пьянкой с блевотиными сплетнями, встречами с пьяными лауреатами всяческих премий Семеном Бабаевским-балабаевским, Михаилом Бубеновым-забубеновым и Ник. Грибачевым – в-рассоле-на-закуску вкупе с Тихоном Семушкиным-семгой-с-севера-которая "Алитет уходит в горы", ну и естественно, драками, а значит, и милицией, которая гналась, но ведь они были с Недогоновым-Алешей-который-лауреат-за-поэму "Флаг над сельсоветом", а потом и с Замятиным Женей, который и замял все дела, на что милиция, которая "всех нас бережет", отвечала с фольклорным запевом – "ну теперь вопрос понятен, за такой ответ – мерси! Ой ты гой еси, Замятин, Недогонов – гой еси…" Проворачивая в себе этот бессвязный рассказ, я пытался его как-то опоэтизировать про себя, хотя из поэм лауреата сталинской премии Ник. Грибачева "Колхоз "Большевик" и "Весна в "Победе" вместе с романами остальных несло волнами не ритма, а миазмов навоза, качающихся на интеллектуальном уровне жижи в коровнике, удобрений в поле, грязи, липнущей к сапогам: это был какой-то извращенный колхозный поп-арт, каталогизированная поэзия давно устаревшего инвентаря, барахлящее барахло, гомерический хохот и издевательство над Гомером и Гесиодом сего сельскими буколиками в период, когда обычного хлеба хронически недоставало; а Вас. Худяков продолжал вдохновенно рассказывать о пьяных лобызаниях и "ты меня вважаешь" в московских забегаловках, алкогольно озаренный поэтической жизнью столицы, и это было печально и неловко, ибо я уважал его и видел, как он сгорает в этом пахнущем больницей спирту. В какой-то момент, решившись, я сунул ему тетрадку, которую он небрежно положил в карман, пообещав завтра же дать ответ, шел со мной до нашего дома, пожелал спуститься к Днестру, замолк, долго смотрел на дымящуюся под звездами, местами замерзающую на глазах воду…

В десятом часу утра я неожиданно увидел его из окна в переулке: он явно шел ко мне, заполнил наш дом громким голосом, знакомясь с бабушкой и мамой, потащил меня в город, опять в какую-то забегаловку, потребовал водки только для себя, строго глядя на меня, чтобы я, не дай Бог, даже не заикнулся о том, что хочу приложиться к этой мерзости, опрокинул рюмку, понюхал корку, и лишь затем извлек мою тетрадь.