Герман Вук - Внутри, вовне

Я отвел в сторону свою бывшую пациентку и попытался сквозь нестройный гомон голосов разузнать у нее, что происходит. Теперь это была уже довольно упитанная дурнушка, с довольно упитанным и вполне пристойно прикрытым юбкой задом, и мы были с ней всего лишь добрые соседи. Как я понял, та женщина, которая вызвала санитарную службу, кто бы она ни была, назвалась матерью этой девочки. Сама она яростно отрицала, что она звонила в отдел здравоохранения, и обвиняла в этом миссис Франкенталь. А миссис Франкенталь кричала, что это ложь, и продолжала жаловаться на запах. Тем временем мама и «Бобэ» на двух языках что-то взволнованно втолковывали добродушному краснолицему ирландцу-инспектору в зеленой униформе, а он в свою очередь пытался их успокоить, причем говорил он с густым ирландским акцентом и пересыпал свою речь словечками на гэльском — так что это был уже как бы третий язык в их беседе. Все это было похоже на водевиль, но в то время всем нам было не до смеха. Мама редко кричала, но перекричать миссис Франкенталь она могла, даже почти не повышая голоса, и тут у нее было настроение кричать: этим она могла выпустить пар своего возмущения. Собственно говоря, мама ничуть не возражала бы, если бы инспектор наложил запрет на горшки с кислой капустой на том основании, что они вредны для здоровья — пуще, чем утечка газа из лопнувшей канализационной трубы, — однако она, само собой, была смущена тем, какой оборот приняло дело.

Я до сих пор помню, как все три хозяйки квартир пятого этажа тыкали друг в друга пальцами и вопили:

— Она — она — ОНА…

А тем временем «Бобэ», на которую никто не обращал внимания, напрягая свой слабый голос, кричала, что, конечно же, кислая капуста должна делать бурча, потому что если она не делает бурча, то это не кислая капуста, или вы все гои? И кто такой этот большой гой с красным лицом, и что он вообще здесь делает?

Наконец мама ввела инспектора в нашу квартиру, и мы все — «Бобэ», миссис Франкенталь, девочка с ягодицами, ее мать и я — протиснулись за ними следом. Инспектор потянул носом воздух и поднял крышку с одного из горшков, откуда вырвалось облачко желтого бурчащего пара; тут инспектор расхохотался и снова плотно закрыл крышку. Затем он сказал — это не его точные слова, но таков был их смысл:

— Клянусь Богом — « begorra »! Ну, конечно же, эта добрая старушка всего-навсего квасит капусту, и, по мне, так это должна быть дьявольски хорошая капуста, мне бы такую, ей-Богу — «bedad и bejabbers»!

После этого он, трясясь от смеха, спустился по лестнице и уехал.

Что после этого мама вытерпела от соседей — больше всего от миссис Франкенталь, — просто не поддается описанию. Весь ее престиж «йохсенты», заработанный за долгие годы образцового ведения хозяйства, фанатических уборок квартиры, добрососедских отношений и рекламирования своей родословной и талантов ее Дэви, за один день взлетел на воздух вместе с запахом бабушкиных горшков. Миссис Франкенталь как-то сказала:

— У моего мужа еще с войны сохранился противогаз. Хотите, я вам его одолжу?

И все такое прочее. Тут не нужно было большого остроумия. Любая соседка могла в любой момент вызвать взрыв хохота — за мамин счет, — сказав что-нибудь о цене на кислую капусту. Бедная мама!

И это продолжалось до последнего дня. Даже когда в ясное мартовское утро приехали два фургона и грузчики стали выносить из нашей квартиры мебель, соседи, собравшись на тротуаре, чтобы поглазеть на нас и попрощаться, не могли отказать себе в удовольствии поотпускать ехидные шуточки об отделе здравоохранения, о капусте и о свекровях. Для мамы это был не просто переезд на другую квартиру — это было поражение, разгром. И, возглавляя парад победы, здесь же, конечно, стояла миссис Франкенталь, сверкая белыми зубами на утреннем солнце, заливавшем Олдэс-стрит.

— Ах, как мы будем о вас скучать! — сказала миссис Франкенталь. — И о вашем умном мальчике Дэви, и, конечно, о матушке вашего мужа. Но, как бы то ни было, когда она будет там, на Лонгфелло-авеню, квасить капусту, я думаю, мы будем о вас вспоминать, потому что мы и тут почувствуем запах.

Как могу я забыть эти слова и раздавшийся после них взрыв смеха, забыть, как мама сперва вся оцепенела, не зная, что ответить, потом шмыгнула носом, тряхнула головой и продолжала давать указания грузчикам — дюжим, ловким итальянцам, которые, засовывая наши вещи в фургоны, бойко тараторили между собой. Никогда еще не видел я, чтобы большую «йохсенту» так унизили.