Герман Вук - Внутри, вовне

Кажется, я первый услышал странный шум. Он разбудил меня ночью: это было низкое, глухое ворчанье. Само по себе оно не пугало и не мешало: просто это был новый и незнакомый звук. Я встал с постели и обошел всю квартиру, пытаясь определить, откуда он исходит, и наконец обнаружил, что он идет из горшков. Горшки все еще были плотно закрыты пробками, они не пахли, но в них что-то явно происходило. Они словно ожили. Удовлетворив свое любопытство, я снова лег спать. Я знал, что бабушкины горшки — это не обычные горшки, с ними всегда что-то происходит. Когда бабушка варила свою настойку, никаких звуков эта настойка не издавала, но зато горшки выплескивали пену, как бешеные собаки, и начинали, как-то странно пахнуть. Я решил, что с горшками, которые немного ворчат, вполне можно жить; это ворчанье немного напоминало те звуки, которые издавала сама «Бобэ», когда она очередной раз впадала в хандру.

То, что за этим последовало, можно описать только на идише. На этом языке ворчание обозначается звукоподражательным словом «бурча»: это слово очень точно передает тот звук, который издавали горшки на следующее утро. Негромко, неторопливо, они все повторяли: «бурча, бурча, бурча». Как я уже сказал, звук этот не был неприятным — просто необычным. Но человеку нервному и взвинченному — а именно в таком состоянии была тогда мама, укладывавшая вещи для переезда, — звук этот, возможно, казался несколько угрожающим. И вот за завтраком мама грозно сказала папе:

— Ди кройт бурчет («капуста бурчит»).

— Бурчит? — задумчиво переспросил папа, прихлебывая кофе. У него был отсутствующий взгляд, что означало, что в прачечной дела опять идут неважно.

— Ты что, не слышишь? Или ты оглох?

Воплощенное долготерпение, папа отставил в сторону кофе, встал и прислушался; затем он снова сел за стол. Мы с сестрой, стараясь не глядеть на взбешенную маму, торопились поскорее покончить с нашей овсянкой.

— Ну, так она бурчит, и что? — сказал папа, пожав плечами.

Но мама не собиралась складывать оружие:

— А почему она бурчит?

— Сара, — сказал папа, — я не делаю кислую капусту, и мне пора идти в прачечную.

— Пойди спроси ее.

«Ее» означало «Бобэ». С тех пор как мама проиграла сражение из-за капусты, она с «Бобэ» почти не разговаривала. Папа служил у них посредником в переговорах. В квартире 5-Б тогда не было полного мира и покоя.

— Бурчит? Конечно, она бурчит! — услышали мы вскоре голос «Бобэ» из спальни. — Что она, гойка? Или ее мать никогда не квасила капусту? Как можно знать, что она хорошо квасится, если она не бурчит?

(Это — лишь весьма слабая попытка как-то перевести выразительный бабушкин идиш, но я делаю все, что могу.)

Папа вернулся в кухню:

— Она говорит: если капуста бурчит, это хороший признак. Она говорит: это лучшая кислая капуста, какую она когда-нибудь квасила.

— Я слышала, что она говорит. Она говорит, что я гойка и что моя мать была гойка. А ты ей ни словом не ответил! Или ты не понимаешь, что если я гойка, значит, и наши дети тоже гои? Пойди скажи ей, чтобы она извинилась!

Это было, конечно, несерьезное, чисто риторическое требование. Папа ушел в прачечную, а мы с Ли проскользнули мимо горшков — бурча! бурча! — и отправились в школу. Насколько я помню, когда мы проходили через прихожую, я услышал, что из горшков доносится уже какой-то другой звук — что-то вроде присвистывания — и почувствовал новый, очень неприятный запах. Но, может быть, мне это только показалось. Когда же я днем вернулся домой из школы, у нас было ЧП. Оказывается, запах из нашей квартиры проник уже на лестницу и на улицу, и на тротуаре собрались кучками школьники, которые обсуждали, что это за жуткая вонь. Другой темой обсуждения был припаркованный у тротуара зеленый грузовик, у которого на кузове красовалась печать муниципалитета и сделанная золотыми буквами надпись:

«НЬЮ-ЙОРКСКИЙ ГОРОДСКОЙ ОТДЕЛ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ».

Я пытаюсь сейчас восстановить в памяти события полувековой давности. Кто вызвал службу здравоохранения? Уверен, что миссис Франкенталь, которая хотела на прощание свести счеты с переезжавшей «йохсентой». Конечно же, Франкентальша была тут как тут, на площадке пятого этажа, вместе с нашей соседкой из квартиры 5-В и ее дочерью — той самой девочкой, чьи голые ягодицы я осматривал за несколько лет до того, играя во врача и пациента. Когда я поднялся наверх, протиснувшись сквозь толпу любопытных соседей, вонь на площадке и вправду была жуткая — запах ада, если верить Данте, — несмотря на то, что дверь в нашу квартиру была плотно закрыта.