Герман Вук - Внутри, вовне

А я тем временем снова примусь за «Апрельский дом» — так я решил назвать свою книгу. Она становится моим убежищем и источником наслаждения. Теперь мне уже ясно, что я так и не сумел полностью убить в себе писательский зуд. Может быть, я просто завидую Питеру Куоту. Юриспруденция была для меня игрой, я о ней не жалею; в ней я таки сделал кое-что хорошее, что бы ни думал обо мне Эйб Герц. (Кстати сказать, когда он не за границей на специальном обучении и не на военных сборах, Эйб работает в Тель-Авиве налоговым юристом. Что ж, он не первый огнеглотатель, который стал дерьмоглотателем.) Но все же я счастливее всего, когда пишу, особенно, когда пишу что-нибудь смешное.

А почему бы и нет? Я всегда имел склонность к юмору. Как показывают мои школьные дневники и университетские отчеты, я постоянно побеждал на конкурсах остроумцев. Более того, именно это помогло мне заработать свой первый доллар. Но этим же зарабатывали себе на жизнь Мольер и Марк Твен, так что тут стыдиться нечего. В наше суровое время я, наверно, охотнее написал бы книгу о похождениях дяди Вел-вела, чтобы позабавить читателей, нежели стал бы членом Верховного суда. Это ни в коей мере не означает, что юмор — более важное дело, чем юриспруденция, просто таков уж я — растерянный смешной человек.

Кстати, о старине Питере: я наконец прочел машинописный экземпляр его новой книги. У меня нет слов! И я получил письмо от Марка Герца. Примерно в то время, когда Эйба вызвали по мобилизации, Марк получил приглашение на лето читать лекции в Израиле; и он, наверно, поедет — хотя бы ради денег. Может быть, в Израиле он снова встретится со своим сыном, после долгих лет взаимного отчуждения. За все то время, что Эйб был здесь, они даже по телефону ни разу не поговорили.

Герц, Куот и Гудкинд! Три пародийных мушкетера из Колумбийского университета тридцатых годов, скоро вы о нас прочтете. А пока что вернемся к бабушкиной кислой капусте.

Прежде всего, позвольте мне сказать несколько добрых слов о Реувене Бродовском, а то я только то и делал, что честил его в хвост и в гриву. Бродовский действительно сократил папе жизнь, и он действительно был мелким, очень мелким человечишкой, исходившим слюной от зависти, — воистину «идиот писаного закона». От всего этого я не отрекаюсь.

Но была в характере Бродовского и другая сторона. По сей день, когда мне случается есть кошерные деликатесы — бастурму, говяжью грудинку, говяжий рулет, особенно с шинкованной капустой и маринованными огурцами, и особого сорта белый картофельный салат по-бронксовски, — я всегда вспоминаю Бродовского и его семью. О его дородной супруге и ее журнальных вырезках я уже рассказывал. Но я ничего не рассказывал о его детях, которые были оборотной стороной его ненависти к моему отцу: этих троих мальчиков и одну девочку он любил до безумия.

Но при чем тут деликатесы? А при том, что компаньоны — владельцы прачечной «Голубая мечта» — имели обыкновение воскресными вечерами собираться семьями в закрытом помещении прачечной и устраивать холодный ужин на бумажных тарелках. Взрослые вели деловые разговоры, и, конечно же, больше всех разглагольствовал Бродовский. А пока раскаты его идиша гулко отдавались в тонувших в темноте высоких сводах, мы, дети, ползали по холодным стиральным и сушильным машинам, играли в прятки в пахнувшем мылом полумраке среди огромных кип белья и даже спускались в страшную темную бойлерную и шлепали там по жирным мыльным лужам.

В этих играх моим первым напарником был Феликс Бродовский. Однажды мы с Феликсом, блуждая с карманным фонариком по неосвещенному складу, наткнулись на какие-то нагромождения пыльных ящиков, заваленных деревянной трухой. Когда мы открыли один ящик, мы увидели в нем сверкающее золото и серебро. Я тогда только что прочел «Тома Сойера»; и я, конечно, решил, что это — спрятанное сокровище и теперь мы будем всю жизнь богаты. Мы кинулись назад к родителям, которые объяснили, что это всего лишь старые оловянные блестки и мишура, оставшиеся от «Вулворта», и цена им — ломаный грош; и они продолжали свои деловые разговоры, поглощая грудинку и картофельный салат. Сотня таких воскресных вечеров навеки связала в моем сознании кошерные деликатесы с вечными раскатами голоса Реувена Бродовского.

Феликс, младший сын Бродовского, был примерно моим ровесником; у него было бельмо на глазу, он был толстый, как его мать, и так же беспечен и добродушен. Мы дружили до тех пор, пока однажды, во время перемены в еврейской школе, он стал издеваться надо мной за то, что я сделал смешную ошибку в переводе какого-то места из книги пророка Самуила. Боюсь, я слегка хватил через край, когда, обидевшись, назвал его «мордастым мудаком». Это, конечно, было не очень элегантно, но Феликс еще добавил масла в огонь: как все толстяки, он если уж взбесился, то словно белены объелся. Он стал гоняться за мной в классе по партам, потом выгнал меня в коридор, а оттуда на лестницу; он кричал, что убьет меня, и никто — ни школьники, ни даже учителя — не мог его унять. И, когда он вопил, интонации у него были точь-в-точь как у его отца, когда тот вопил, что не позволит пролить кровь Сэма Бендера. Феликс кричал, что он мне покажет, как называть его «мордастым мудаком», и все повторял и повторял эти слова, оповещая таким образам всю школу, из-за чего разгорелся сыр-бор. Еврейская школа помещалась в старом деревянном здании, и, когда Феликс гонялся за мной по коридорам и лестницам, весь дом ходил ходуном и грохот стоял такой, что впору мертвеца разбудить.