Герман Вук - Внутри, вовне

От перелета на несколько часовых поясов я страдаю больше всего, когда лечу с запада на восток. Всю ночь в самолете я пил виски и писал главу о Бобби, потому что спать не было никакой возможности: кругом галдели возвращающиеся израильтяне, которым не терпелось поскорее попасть на фронт, чтобы их убили арабы. Это было колоритное сборище: загорелые парни из Калифорнии в кедах и спортивных куртках, солидные профессора и бизнесмены с Западного побережья в строгих тройках с галстуками, религиозные евреи в ермолках и лапсердаках, с карманными изданиями Талмуда в руках, молодые хиппи с бородами и длинными волосами, в джинсах и футболках, а иные — даже в ковбойских шляпах, а с ними молодые девушки и даже несколько пожилых женщин; и все они безупречно тараторили на иврите со скоростью на целую милю слов в минуту. Я могу с листа читать Книгу пророка Исайи и разобраться в колонке Талмуда, но когда израильтяне беседуют друг с другом, я почти ничего не понимаю — так же, как я не могут понять на слух, что говорит на иврите диктор радио или телевидения. Это меня очень удручает.

Я никого не спрашивал, можно ли мне улететь из Вашингтона, я только сказал секретарше президента, что моя мать при смерти в Иерусалиме и я должен туда лететь. Когда в Йом-Кипур я вернулся домой из синагоги, меня ждала телеграмма; я сразу же отправился в Белый дом к секретарше президента. Она сочувственно посмотрела на меня и напомнила, что в Израиле идет война, начавшаяся тогда всего лишь несколько часов назад. Я вернулся домой и начал укладывать чемодан, и тут у моих дверей появился какой-то серый безликий чиновник из Государственного департамента. Он сказал, что, по мнению Госдепартамента, спешный полет в Израиль одного из президентских помощников, даже если это малозаметная частная поездка, может послужить для арабов неверно понятым сигналом. Он даже как-то смутно намекнул, что у меня могут временно отобрать паспорт. Я ответил, что полечу инкогнито, никого об этом не оповещая, а в Израиле я буду вести себя тише воды, ниже травы: я не остановлюсь в отеле «Царь Давид» — иерусалимской школе злословия, — не сообщу никому из правительства, что я приехал в Израиль, и, помимо посещения больницы, в которой лежит моя мать, буду все время безвылазно скрываться в каком-нибудь укромном месте. Думаю, что хотя у этого чиновника и нет лица, но мать у него, наверное, есть, потому что паспорту меня никто не пытался отобрать.

Иерусалимский отель «Савой» вряд ли может сойти за надежное укромное место, ноя не записал своего имени в книгу постояльцев, и о том, что я в Израиле, знают только Марк Герц, Эйб и моя сестра Ли. Роскошный номер на верхнем этаже «Савоя», где я остановился, принадлежит дяде Марка Герца — тому самому меховщику, у которого Марк работал перед тем, как Питер Куот ушел от Голдхендлера и я устроил Марка на его место. Этот дядя — наряду с несколькими другими людьми — построил иерусалимский «Савой». Он давно уже перестал заниматься мехами и стал торговать недвижимостью, и сейчас, в девяносто с чем-то лет, он все еще подвизается в этом бойком бизнесе, и, говорят, его небоскребы продаются как горячие пирожки. В своем роскошном номере в «Савое» он останавливается лишь раз или два в год, когда приезжает в Израиль либо на Песах, либо для участия в заседании совета какой-то израильской компании, в которой он имеет долю. Он очень религиозен и совсем недавно пожертвовал пару миллионов долларов какой-то израильской больнице, чтобы там открыли раковый корпус, который назвали именем его покойной жены: она умерла от рака. Я этого человека никогда в глаза не видел, но Марк, который сам не раз останавливался в этом номере, а сейчас предложил его мне, говорит, что его дядя — «рехнувшийся старый хрыч». Всем бы евреям быть такими рехнувшимися!

Марк приехал в Израиль из-за женщины, с которой он познакомился, когда раньше читал здесь курс лекций. Марк — это не Питер Куот, но в свои шестьдесят лет он все еще бодрый старый кобель, и он все еще ищет девушку своей мечты, которую он так за всю жизнь и не нашел — или нашел, но не узнал. Эту его пассию я ни разу не видел. Она жена какого-то большого чина израильской армии, и у нее несколько детей — короче, почти классическая ситуация. Она не может прийти в «Небоскрягу», потому что здесь ее мигом узнают. И, конечно, к ней домой Марк тоже прийти не может. Насколько мне известно, они встречаются на заднем сиденье взятой напрокат машины, хотя, даже если забыть о его седых волосах, Марк чересчур высокого роста, чтобы заниматься такими делами в машине. Может быть, именно поэтому он сейчас всегда такой хмурый — а может быть, еще и потому, что он тревожится за Эйба, хотя ни словом, ни намеком не дает этого понять.