Герман Вук - Внутри, вовне

— Тебе всего этого мало? — спросил Марк.

— А что? Война еще только начинается, — ответил Эйб, с некоторой натугой открывая рот, потому что ему мешала повязка. — Мы должны форсировать Суэцкий канал и разбить египетскую армию. Только тогда наступит настоящий мир. Я не хочу этого пропустить. Некоторые из моего экипажа были ранены хуже меня, а они все еще сражаются. Со мной обошлись как с тепличным растением. Я ведь американец.

Пока мы шли подлинной больничной палате, Марк Герц озирался кругом и покачивал головой при виде этих забинтованных юношей. Одни, бледно-зеленого цвета, громко стонали, другие спали, но большинство выглядели довольно бодро: они оживленно беседовали, читали, курили, слушали радио.

Когда мы вышли на зеленую лужайку, освещенную ярким солнцем, я сказал:

— Это — евреи совершенно особой породы.

— Ничего особого в них нет. Стремление любой ценой выжить, выжить, выжить: в эту игру евреи играют уже тридцать веков. Выжить ради чего ? В течение всей своей истории евреи были сумасшедшим народом. А эти — самоубийственно сумасшедшие; если, по-твоему, в этом их особость — пускай.

За обедом моя сестра Ли поцапалась с Марком из-за войны. Мы ели на балконе моего номера. Кухня в «Небоскряге» все еще отличная. Нам подавал официант, у которого обе руки были забинтованы, а один глаз закрыт повязкой. Ему было трудно открыть вино, и Марк сделал это за него, после чего он спросил официанта, почему тот не в госпитале. Официант удивился.

— Я здесь работаю, — сказал он, — в свободное от занятий время. Я учусь на авиаинженера. В армии я водитель джипа. А так как с этими ранениями я не могу водить машину, я работаю. В отеле не хватает людей.

Это был явный сабра — то есть урожденный израильтянин. Когда он ушел, Ли начала вспоминать о тех временах, когда она впервые услышала сабрский акцент в английском языке; и, как обычно, она ударилась в сентиментальные воспоминания, рассказывая о том, как хорошо было в Иерусалиме во время британского мандата — какой это был очаровательный, элегантный, космополитичный, мирный город. По сути дела, она говорит лишь о том, что в те годы она была молода и влюблена в мандатный Иерусалим, как я был молод и влюблен в «Апрельский дом». Но она умеет интересно рассказывать и подмечать живописные подробности: например, как она флиртовала с германским консулом, который отрицал, что он нацист, и говорил, что он, в сущности, очень любит евреев, а в конце концов Моше Леву удалось узнать, что он гестаповский офицер и у англичан на него — пухлое досье. Ли очень ярко описывала этого консула: у него были тонкие пшеничные усы, пронзительные голубые глаза, шрамы от студенческих дуэлей, звали его Клаус, и он великолепно танцевал. По словам Ли, она и Клаус предприняли увеселительную поездку в Каир и выиграли там бутылку шампанского, лучше всех станцевав танго в отеле «Шепард». Мне иногда сдается, что книгу воспоминаний нужно было бы написать не мне, а Ли. У нее бы это получилось занимательнее.

Марк спросил, каким образом Моше Лев смог получить доступ к архивам британской разведки, где хранилось досье на Клауса.

— О, он уже тогда был очень важным человеком, — беззаботно сказала Ли. — Он в Иерусалиме знал всех и вся.

— Как так? Он ведь был тогда всего-навсего преподавателем истории в университете.

Ли не любит, когда ее рассказы подвергают сомнению.

— Он же был летчиком-любителем, так? Ну так вот, а начальник британской разведки тоже был летчиком-любителем, они оба занимались в одном и том же аэроклубе, и они были друзья — водой не разольешь.

— Что говорит Моше о ходе военных действий?

— Это тебя не касается.

Молчание. Марк сделал мне знак глазами.

— Если на то пошло, он говорит, что самое худшее уже позади, — сказала Ли, сверкнув глазами, — и мы их разобьем в пух и прах. Сначала сирийцев, потом египтян.

Я знаю , что Ли это только что выдумала. Я научился догадываться о том, каковы дела на фронте, по тону ее голоса в телефонной трубке. Она живет в Рамат-Ране в снятой квартире неподалеку от дома генерала Лева, и я каждый день ей звоню. И с каждым днем в ее голосе все меньше энергии и бодрости и все больше озабоченности.

— Он действительно так сказал? А он не сказал тебе, что на южном фронте — сплошной разброд? Что генералы не разговаривают друг с другом и никто не выполняет приказов Дадо? Что Моше Даян в таком отчаянии, что впал в полную прострацию?

— Откуда ты взял всю эту чушь? — воскликнула Ли. — От этой своей вертихвостки?