Герман Вук - Внутри, вовне

— О Боже! — сказала Бобби, дыша мне в ухо. — Как я смогу теперь от тебя уехать?

Это была наша последняя ночь перед ее отъездом в Амарилло — наше понедельничное прощание. Но когда, незадолго до двух часов ночи, Бобби принялась одеваться, она уже весело болтала о своем предстоящем путешествии.

— Ну что, милый? Будем переписываться? — спросила Бобби. — Мы все еще друзья?

— Что за вопрос, конечно! Я хочу все о тебе знать.

— Ладно, тогда завтра вечером я тебе позвоню из Ричмонда. Мы там рассчитываем остановиться на ночь.

Бобби действительно позвонила из Ричмонда, и, судя по ее голосу, она была возбуждена, но немного одинока. Мне было приятно услышать ее нежный голос, хотя я уже смирился с тем, что мы все больше и больше отдаляемся друг от друга. Если я страдал от разлуки с Бобби — радостью своей жизни, — что ж, так и должно было быть, судя по всем романам, стихам и песням. А что еще мне оставалось? Признаться Бобби в любви и жениться на ней? Не думайте, что у меня не появлялось такой мысли. Не такой уж я толстокожий.

Когда, после отъезда Бобби, я навестил «Зейде», он удивил меня, открыв «Шултан арух» и прочитав со мной главу об обращении в иудаизм — без всякой видимой причины. «Зейде» в чем-то сродни дзэн-буддистам: о том, что он думает, легче догадаться по тому, что он делает, чем по тому, что он говорит. Он обычным для него способом дал мне понять, что, по его мнению, если Исроэлке влюбился в гойку, это еще не конец света. Все зависит, как очень ясно говорится в еврейском законе, от того, что за женщина Бобби, каково наше с ней отношение друг к другу и насколько искренен ее интерес к еврейству. Мало лишь научиться готовить гефилте фиш… Но это, впрочем, я и сам понимал.

Ладно. Так что за женщина была Бобби? Начиная с важнейшего из статистических сведений — ее имени — она была загадкой. В театральной программе она фигурировала как Вайолет Уэбб. Почему же ее называли и она сама себя называла Бобби? Не знаю. Она мне этого так и не объяснила. Ее возраст? Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, в зависимости оттого, как расшифровать те или иные подробности, которые она о себе сообщила. Откуда она была родом? Из Флориды — это все, что я знаю. Образование? Она говорила, что окончила первый курс колледжа, не уточняя, какого именно. Судя по ее разговору, она не была очень образованна; очаровательна, конечно, но ее большие сверкающие глаза говорили больше, чем ее слова, и были богаче нюансами. Семья? Старушка мать, никакого намека на отца, никаких, насколько мне известно, братьев, сестер или других родственников. Прошлое? Весьма туманное; она, по-видимому, намеренно на вопросы о ее прошлом всегда отвечала очень уклончиво. Религиозные взгляды? Очень расплывчатые. Род занятий? Профессиональная красавица. Интерес к иудаизму? Однажды она сказала, что, по словам ее матери, евреи обычно бывают хорошими мужьями. Помимо этого — ничего. Короче говоря, как я ни пытался сложить воедино все обрывки сведений, которые она мне сообщила, у меня ничего не получалось.

Как-то рано утром зазвонил телефон. Трубку снял Питер. Я выскочил из постели, уверенный, что это звонит Бобби, и уже готовясь выслушивать его брюзжание. Он повесил трубку, и вид у него был мрачный.

— У Голдхендлера сердечный приступ.

— Да что ты! Тяжелый?

— Не знаю. Бойд просит нас как можно скорее приехать.

Питер оглядывался вокруг, посмотрел на свои уже упакованные чемоданы и покачал головой. Он как раз в этот день собирался уехать на Мартас-Винъярд.

В кабинете Голдхендлера все было как обычно. В пустые бутылки из-под минеральной воды были понатыканы окурки сигар. Приступ случился рано утром, после того как Голдхендлер вместе с Бойдом всю ночь редактировал первый набросок программы для Эла Джолсона, над которой Голдхендлер сейчас работал.

Бойд опустился в кресло; лицо у него было белое как никогда, под глазами — черные круги.

— Вот что, ребята, — сказал он. — Когда его уносили, у него были такие боли, что он едва мог говорить. Он только прошептал мне: «Скажи Рабиновичу и Финкельштейну, чтобы продолжали делать Джолсона. Не упустите Джолсона! Пусть назначают себе любую зарплату. Через месяц я поправлюсь».

— Бойд, — сказал Питер, — ты же знаешь, я ухожу.

Бойд опустил голову на руки.

— Джолсон знает, что Голдхендлера положили в больницу, — сказал он сдавленным голосом, — но я прочел ему по телефону ваш черновик, и это ему очень понравилось. Он должен со дня на день прилететь из Голливуда. Это самый крупный, самый дорогой заказ, какой у нас когда-либо был. Врачи говорят, что Голдхендлер сможет снова работать через месяц-полтора. Обсудите это и дайте мне знать.