Герман Вук - Внутри, вовне

Мы с Питером долго и подробно обсуждали это, идя пешком обратно в «Апрельский дом». После этого я позвонил Бойду и сказал, что мы согласны, если нам удвоят зарплату, и Питер поставил еще одно условие: он уйдет, как только Голдхендлер снова приступит к работе. Бойд сразу же согласился на все; должно быть, мы продешевили: мы могли попросить и еще вдвое больше, и он все равно бы согласился. Теперь предстояло решать вопрос, что делать с нашим номером в «Апрельском доме». Хозяйка уже предложила нам продлить поднаем. Так что же, отказаться нам от номера или нет? И у меня была еще одна, своя забота: как быть с Бобби?

К тому времени Бобби написала мне из Техаса шутливое письмо, и я ответил ей таким же письмом. Однако мне было вовсе не до шуток, когда я смотрел на фотографию, которую она мне прислала: на ней Бобби и Моника позировали вместе с дородным мужчиной в высоких сапогах и огромной ковбойской шляпе. Это был Рой — тот самый «землеустроитель». Бобби написала, что Рой «очень остроумен, и он безупречный джентльмен». Но на фотографии Бобби прижималась к Рою, а он обнимал ее за плечи, тогда как Моника стояла от него чуть поодаль, как и подобает двоюродной сестре. Но в конце концов, какое мне было до этого дело? Моя возлюбленная унеслась от меня на легких крылах, разве не так? А я — разве я не обдумывал вопрос о том, чтобы снова поселиться у родителей и еще год подкопить деньги на университет?

Ну так вот, я подписал договор, по которому я имел право выселиться из «Апрельского дома» в любой момент, предупредив за один месяц. Я не мог подвести Голдхендлера. И я не верил, что Питер от него уйдет — при такой-то зарплате! Это было более чем разумное решение. Так я, по крайней мере, сам себя убеждал. Это не имело никакого отношения к Бобби Уэбб, которая написала, что собирается вернуться в Нью-Йорк: она поедет на автобусе и прибудет двадцать пятого июля.

Отель « Савой», Иерусалим.

8 октября 1973 года

Я сижу один в номере отеля, откуда виден затемненный Иерусалим. Впервые за несколько дней я могу перевести дух. Я только что прослушал последние известия по «Голосу Израиля» на английском языке. Сегодня, на третий день войны, начальник генерального штаба Давид Эльазар — здесь его все называют Дадо — наконец-то дал пресс-конференцию. Он сказал, что израильская армия перешла в наступление и на севере и на юге и теснит как сирийцев, так и египтян. Интересно, было ли в какой-нибудь войне, что атакованная сторона так быстро оправилась и начала теснить неприятеля?

У меня не будет спокойно на душе, пока я не узнаю, что с Сандрой. Кажется, никто ничего толком не знает. Что же касается мамы, то, по словам врачей, в ближайшие сутки решится, выкарабкается ли она и на этот раз или нет. Ее хватил тяжелый инфаркт: потому-то я сюда и примчался; самолет авиакомпании «Эль-Аль», на котором я летел, был полон израильтян, спешно возвращавшихся из Соединенных Штатов и Канады. Маму снова положили в больницу «Хадаса». Но она верна себе — все еще не унимается. Мне разрешили сегодня пробыть у нее всего пять минут; она была в кислородной палатке.

— Я только надеюсь, что не мешаю им воевать, — сказала она мне на идише. — Не хочу, чтобы из-за меня они меньше занимались солдатами. А если за мной придет Ангел Смерти, то добро пожаловать!

Она смотрела прямо перед собой: у нее почти утратилось боковое зрение, хотя врачи говорят, что оно возвратится, если она поправится; но руку она мне пожала твердо.

— Исроэлке? — сказала она, когда я появился. — Зачем ты здесь? Иди на фронт.

Иерусалимский «Савой» — это пятнадцатиэтажный отель, стоящий на холме, с которого хорошо виден Старый Город. Вестибюль сверкает стеклом и золотом, бесшумно скользят отделанные розовыми панелями эскалаторы, в двух ресторанах и одном кафе подают превосходно приготовленные кошерные блюда: короче, это кусочек Майами, пересаженный на Святую Землю и обильно орошаемый долларами американских евреев, переехавших в Израиль после ухода на пенсию. Эйб Герц называет его не иначе как «Иерусалимский не-боскряга». Когда вчера вечером я каким-то чудом сумел дозвониться на его военную базу, я сказал:

— Я остановился в «Небоскряге».

Эйб рассмеялся и ответил:

— Ну и наслаждайся жизнью.

Он понятия не имеет, где Сандра, и в Сдэ-Шаломе тоже о ней ничего не знают. С меня семь потов сошло, пока я дозвонился в этот проклятый кибуц, а они сказали мне только, что она уехала в Тель-Авив часа через два после того, как началась война.