Микко Римминен - С носом

Беседуя с Ирьей, я дошла до ворот своего дома, над заливом Эляйнтархалахти стоял пар, и надо мной, очевидно, тоже, меня прошиб пот, я ведь оказалась совершенно не готова к этому разговору, Ирья, однако, тоже казалась слегка растерянной, не знаю, по какой причине, может быть, просто от горя.

— Хорошо, — сказала Ирья. — Тогда увидимся.

— Увидимся, — ответила я, и на этом разговор закончился.

Поднялась по ступенькам в приподнятом настроении и конечно же дома за это поплатилась. Остаток дня и половину следующего дня меня мучила совесть, оттого что я вообще позволила себе быть в хорошем настроении посреди общего горя; оттого что Ирья так любезно пригласила меня на похороны, тогда как я в некотором смысле все время пыталась обмануть ее; оттого что устроила вместе с Виртаненом весь этот спектакль со звонком госпоже Мякиля как раз перед тем, как позвонила Ирья; и даже оттого, что так внезапно и без всяких объяснений ушла от Виртанена. Было ощущение, что нельзя так играть с важными вещами, с людьми, с человеческим горем. С чувствами Ирьи, Арьи, Виртанена, да ни с чьими. Даже со своими собственными.

Так прошел день, но и на следующее утро лучше не стало. Окно всю ночь оставалось открытым, и, вылезая из кровати, я почувствовала, что сильно озябла, правда, вместо «озябла» нужно было подобрать другое слово, покрепче, когда я заметила, что морозом убило куст базилика в горшочке. А потом оно все-таки настало, послезавтра, хотя, конечно, в тот момент оно уже было совсем не послезавтра, а самое что ни на есть настоящее сегодня, морозное и ясное, со слепящим глаза утром, пора было облачаться в черное и отправляться в путь.

Так он и начался, своего рода заключительный акт пьесы, не знаю, почему мне вдруг вообще пришло в голову как-то его назвать, но в любом случае он начался, и вот я уже засеменила к машине, которую в прошлый раз пришлось оставить на краю площади, так как больше нигде парковочных мест не было, узкая юбка мешала идти, ботинки тоже не сильно способствовали нормальному передвижению в пространстве, падал легкий снег, хотя небо было ясное и даже почти голубое, наверное, он прилетел откуда-то издалека, весь этот снег, с моря или с материка, кто знает, но очень уж одиноким он казался, этот снег, хлопья медленно кружились, подгоняемые ветерком, — впрочем, для ветерка тоже не было абсолютно никаких оснований. Как будто тонкая вуаль грусти окутывала все вокруг. Навстречу шли люди, всевозможный народ в вязаных шапках, ядовито-желтых жилетках со светоотражателями, в пуховиках и шубах, одна дама в возрасте была одета в черное, как и я, поравнявшись со мной, она посмотрела мне в глаза, и я тоже посмотрела, и мы знали, с чем нам обеим придется или уже пришлось сегодня столкнуться.

В Кераву я ехала медленно и аккуратно, немного нервно, но без аварий, что, наверное, самое главное. Не хотелось доставлять лишних огорчений.

Миновав центр, отметила про себя, что дорога стала шире, снега меньше и он был коричневым, скорее всего, уже успели насыпать соли, а может, движение здесь более оживленное, кто знает, собственно, все это не слишком занимало меня, но такие маленькие отступления в размышлениях не давали погрузиться в мысли о предстоящем, впрочем, как и о настоящем: просто начни я думать о том, как вести машину, то наверняка окончательно запуталась бы в таких само собой разумеющихся вещах, как газ-тормоз и право-лево. В любом случае дорога по всем признакам вела именно на кладбище, я переживала, смогу ли вынести все это, невозможно всегда сохранять спокойствие, чьи бы похороны ни были, кого-то из твоих близких или совершенно постороннего человека, но вот у меня появился новый повод для размышлений, поскольку какой-то придурок решил меня обогнать, хотя ограничение было шестьдесят километров, уж не знаю, куда он так спешил, этот обгоняла, он пронесся мимо на безумной скорости, блестящая черная машина, и, не ограничившись поднятым средним пальцем, этот шумахер плюнул порядочной порцией вязкой коричневой жижи мне на лобовое стекло.

Где-то позади, я это ощущала, были еще вскинутые средние пальцы, обзывания коровой или похуже, за окном мелькала, а по мнению некоторых, еле-еле волоклась все та же Керава и, как и везде в этом районе, серые и белые блочные коробки вперемежку с сосновыми островками. А потом природа будто бы вздрогнула, пурга внезапно прекратилась, из-за облаков выглянуло солнце, на мгновение озарив все кругом ослепительным, холодным, белым золотом, но потом дорога нырнула в высокий ельник и пейзаж снова потемнел.