Микко Римминен - С носом

— Что вам? — спросил хрупкий голос. Он прозвучал так, словно что-то очень сухое и ветхое медленно раскрошилось и просыпалось на пол.

Я не знала, что сказать. Хотелось просто обнять это несчастное существо, прижать покрепче к груди и сказать, что все образуется, но я не осмелилась, да и едва ли я могла дать гарантию, что именно так оно и будет, может, оно и не образуется вовсе, у меня самой вон как дела запутались, и уж по крайней мере, я точно не могла вернуть ей сына. Поэтому я просто стояла, как столб, на месте и старалась хотя бы взглядом поддержать бедняжку, пусть ей хотя бы так передастся мое сочувствие. Но единственное, чем я сумела выразить это сочувствие, был легкий наклон головы.

— Что вам? — снова спросила она.

— Добрый день, — с тяжелым вздохом произнесла я. — Исследование. Провожу. Потребителей. Проводим, опрос. Я не вовремя. Да.

Было стыдно и страшно, все внутренности переворачивались, словно их там ворочали каким-то ужасным инструментом. Попыталась выдавить из себя хотя бы какое-нибудь объяснение своей вербальной хромоты, но ничего не вышло, рот отказывался слушаться, не оставалось ничего другого, как просто стоять и хлопать глазами. Она тоже стояла, не произнося ни слова, и смотрела на меня своими жуткими заплаканными глазами, и вроде бы даже дрожала. Наконец я — уже почти синтезированным, наверное, голосом — повторила самое важное из своей предыдущей речи и прибавила потом, что сейчас, пожалуй, не самое подходящее время, лучше я зайду позже или, может быть, совсем не зайду, последнее, правда, не увязывалось с моей должностью, но уж что сказала, то сказала; потом зачем-то стала говорить, что с нами конечно же можно связаться, и даже попыталась вытащить визитку из сумки, но, естественно, не нашла, в сумке вообще не было ничего подходящего, кроме нескольких мятых бумажек с черт знает какими идиотскими записями; но я все-таки пошуршала ими для важности, пробормотала что-то вроде «ну ладно», попросила извинения, и шло это от самого сердца, хотелось попросить прощения буквально за все, за свое присутствие прежде всего, а дальше я не знала, что делать, просто развела руками, взглянула напоследок в ее почти погасшие глаза и еще раз попросила прощения.

— Что вам? — переспросила госпожа Мякиля надтреснутым голосом, словно я только что появилась у ее двери.

— Мне… — начала было я, но слова опять не находились. Я собралась с духом, и тут, о нет, нет-нет, ну почему так, но это как-то само собой вырвалось, слетело с языка, глупо, грубо и в высшей степени нетактично: — Когда хоронить-то будут?

Мне очень хотелось втянуть эти слова обратно. Но у меня окончательно заплелся язык, губы исказила кислая гримаса, а щеки ввалились, и если бы я могла, то втянула бы внутрь вообще всю себя, прочь с этого проклятого места, вон из этой жуткой истории. Арья, так ее звали, так называла ее Ирья, если я правильно помнила, да, Арья, она смотрела на меня своими безумными, ввалившимися глазами, которые вряд ли могли что-либо видеть после выжегших их слез, и сначала я даже подумала, что она скажет что-то совершенно к делу не относящееся только ради того, чтобы уйти от этой темы, вроде «Надо же, какой снег», или «В подъезде-то опять не убрано», или «Вот ведь, не уследила за капустой». Капустная вонь и правда обтекала Арью густым, удушающим потоком, и на мгновенье мне действительно показалось, что, не в пример мне, это существо, доведенное до крайней степени изнеможения, способно каким-то удивительнейшим образом с честью выйти из такой жуткой ситуации, но потом Арья переменилась в лице, вздрогнула, словно что-то оборвалось на внутреннем душевном уровне, и стала в самом прямом смысле оседать на пол, и мне ничего не оставалось, как подхватить ее, повторяя, словно в каком-то безумном порыве, бесконечные «простите», похлопывая и поглаживая ее, будто она в чем-то испачкалась. Но вдруг в ее глазах снова зажегся свет, и она сказала на удивление ясным голосом, что не знает, и в тот момент, когда я наконец сообразила, о чем она говорит, дверь с шумом захлопнулась прямо перед моим носом.

— Если бы наша организация могла вам чем-то…! — закричала я в почтовое отверстие, однако на середине предложения разрыдалась, так все выглядело безнадежно, казалось, от меня никакой помощи, я все только запутываю и порчу, и все-таки, уже ни на что не надеясь, я прошептала в замкнутую дверь последнее слово «помочь», затем быстро спустилась по лестнице, а оттуда во двор, где успел сгуститься вечер и стало еще темнее, влажнее и холоднее.