Микко Римминен - С носом

— Спасибо, — сказала я ему и благодарно улыбнулась. Он смело посмотрел мне прямо в лицо своими прозрачными, как и он сам, глазами — они были похожи на две капли воды, парящие в невесомости.

— Пожалуйста, — сказал мальчик.

Я проскользнула внутрь, не переставая удивляться всем этим вежливым детям и подросткам, которые нынче попадаются чуть ли не на каждом шагу, и в то же время была очень довольна, что этот последний не стал с-вами-все-в-порядничать. В подъезде было сумрачно, почти темно. Я нажала на теплившуюся оранжевым светом кнопку выключателя, который издал немного пугающий, электрически-трескучий звук, прежде чем вспыхнул свет. Никакого холла или коридора в подъезде не было, лестница начиналась практически сразу у двери. На первом этаже умудрилась испугаться собственного отражения в окне, нос выглядел чудовищно, этакая местами почерневшая картофелина сорта «розамунда», и, конечно, созерцание этого чудовища совсем не прибавило мне желания идти дальше, захотелось домой, и немедленно, но потом я вспомнила, по какой, собственно, причине я здесь оказалась: надо было дать сыну время уехать подальше, чтобы он не вздумал вмешаться в мои дела, так вот, и что же я делала, просто стояла, ведь с таким носом нечего было и мечтать, чтобы идти к людям, но потом я внезапно подумала: а что такого, могу просто постоять здесь в подъезде, пока сын уж точно не уедет прочь, почитаю фамилии на дверях, так, на будущее, их все равно всегда любопытно рассматривать, фамилии, и размышлять, какой, интересно, человек скрывается за этой вереницей букв.

Тем не менее я продолжала идти, будто меня кто-то тащил на веревке. На первом этаже пахло запеченной рыбой, и не просто привычным домашним лососем, а какой-то странной снедью с плавниками, как в столовой, так и представила, как она лежит в форме для запекания, окруженная бледным бульоном с масляными разводами. Протопала через зловонный второй этаж, там были двери, обитые березовым шпоном, а пол выложен серым камнем с редкими пестринками, и, конечно, имена, два Виртанена подряд, один Корхонен и один Ниеминен. Потом добралась до третьего этажа, там жили Лайне, Керосуо, Максимайнен и Вяхяля, и, наконец, на четвертом пробежала глазами по фамилиям Мерикоски, Мерикаллио и Мериканто и остановилась перед дверью, на почтовом ящике которой было написано «Хятиля».

Сложно сказать, то ли это имя на меня так повлияло, то ли еще что, но вдруг, напрочь забыв про нос и про все остальное, я подошла и позвонила в дверь.

Послышалось мягкое «пимпом», словно слишком громкоголосый колокольчик запрятали под толстое пуховое одеяло. Почтовое отверстие в двери было приоткрыто, из него прямо мне в лицо устремился поток воздуха с едва уловимым запахом горелого масла. Я успела на секунду задуматься, какой же он, этот Хятиля, — судя по фамилии, очень суетливый. И как-то вдруг стало мне весело от своей глупой шутки, с Ирьей на пару наверняка посмеялись бы беззаботно и от души, но тут, в подъезде, перед чужой дверью, мысль о том, чтобы расхохотаться ни с того ни с сего, с одной стороны, нагоняла страх, с другой стороны, вызывала еще больше смеха.

В приступ хохота, к счастью, это перейти не успело, за дверью послышались сперва звучные шлепки тапок по полу, а потом долгое ковыряние в замке. Дверь распахнулась.

Пожилой мужчина совсем не выглядел суетливым, даже отдаленно не напоминал суетливого, совсем не Хятиля. Он был ниже меня ростом, худой, как из концлагеря, и скрюченный, словно засохший сморщенный перчик чили. Глядя на его веки, все в морщинах, будто в червоточинах, невероятно медленно моргающие, я вспомнила про инопланетянина Е.Т. из одноименного фильма. У Хятиля были квадратные очки столетней давности с янтарными дужками, которые, казалось, являли собой еще одно проявление царившего во всем доме пристрастия ко всему квадратному; в оправу очков были втиснуты такие толстые линзы, а бедняга смотрел сквозь них столь невидящим взглядом, что уж в ком-в ком, а в нем-то уж точно не было никакой злобы, расчета и тем более ничего оценивающего. Мне тут же подумалось, что при таком плохом зрении ему приходится рассчитывать исключительно на человеческую доброту.

Захотелось обнять его, но я не успела.

— Проходите, — сказал он шуршащим голосом с каким-то странным эхом. Потом он приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы мог протиснуться человек моего размера.

— Спасибо, — сказала я. К словам примешался легкий оттенок благодарности, как будто я долго скиталась по враждебно настроенной пустыне и наконец набрела на избушку, где меня готовы принять, несмотря на то что места и еды совсем не было. Откуда ни возьмись вдруг возникло чувство свободы, никого не нужно было кормить полуправдой, а можно было просто ворваться и все. Хотя сказать, что этот супермедлительный дядюшка мог «ворваться», было бы слишком сильно.