Микко Римминен - С носом

Забравшись в машину, сын протянул мне рожок и сказал, что цветов не было и поэтому он купил мороженое. Потом он помолчал, застенчиво поджав губы, и сказал наконец:

— Ну что, мир?

Я осторожно взяла мороженое большим и указательным пальцем. Это была «Королевская трубочка», такая же, как много лет назад, когда я еще баловала себя с сыном всякими вкусностями. Но почему она стала вдвое меньше прежнего? Неужели закон о здоровом питании распространился теперь и на мороженое? Но когда я стала сдирать липкую обертку с уже местами подтаявшего мороженого, то заметила значок юбилейного года в обрамлении лавровых веток на картонке, которая закрывала самый верх трубочки, и поняла, что его раздавали бесплатно, это мороженое, с помощью которого бедняга сын искал теперь со мной примирения. Но несмотря на всю несуразность и неуклюжесть этого поступка, было в нем что-то милое и приятное. Даже слезы навернулись на глаза.

Захотелось сказать, хороший мальчик у меня вырос. Но вышло почему-то только: «Хороший мальчик». Как будто собаке сказала.

Сам он, правда, ничего не заметил, мальчик, только улыбнулся как будто куда-то внутрь себя и, зажав трубочку во рту, с риском уронить ее, стал выворачивать обратно на Макелянкату. Через несколько секунд белые струйки растаявшего мороженого побежали по уголкам его рта, но, несмотря на это, ему удалось-таки протиснуться между грузовиками и автобусами, и, слегка задев островок безопасности, он вырулил на центральную полосу, по которой мы довольно скоро добрались до трассы на Туусулу. Трассы было хоть отбавляй, а вот красивого пейзажа явно недостаточно, да и разговор не клеился, мы заключили перемирие, и переругиваться стало не из-за чего. Дочавкав мороженое, сын решил срезать часть пути и проехать через Корсо. На перекрестке мне на глаза попалась крохотная старая машинка, которая закончила свои дни, врезавшись в дорожный указатель, вокруг нее ветер трепал желтую полицейскую ленту, у машины были выбиты стекла, сняты зеркала и колеса, как, впрочем, и все остальное, что только можно было унести. На покореженном синем указателе белыми буквами было написано «Алакуломяки», что буквально означало «унылая возвышенность», и все это казалось таким естественным на фоне бездождливого, но при этом какого-то водянистого и тоскливого осеннего пейзажа, что захотелось развернуться и объехать это место.

Когда мы снова выехали на трассу, я успела заметить, что на пустынной автостоянке закрытого промышленного цеха вихрь закрутил из желтых листьев высокий, похожий на огромный камень, цилиндр. Потом природное явление ослабило силы, и внезапно возникшее лиственное сооружение сложилось пополам, словно человек, у которого прихватило живот и который рухнул на землю. А потом вдруг — даже не знаю, в какую бессознательность я снова на мгновение впала, — мы были уже в Кераве.

— И куда тебя теперь везти? — спросил сын, тормозя у перекрестка.

— А где мы сейчас? — в свою очередь спросила я. Будто я только что проснулась. Сын сказал, что мы уже как бы в Кераве, в его голосе опять слышалось раздражение. Он что, забыл про наше перемирие?

Я не стала ссориться снова, наверное, он тоже думал о чем-то своем. Сказала, чтобы ехал вперед. Он ответил, что мы и так все время едем вперед, а я решила больше не лезть к нему со своими комментариями, стала просто смотреть в тот самый «перед», где поочередно возникали мини-вэны, проплывала одноэтажная Керава и над всем этим распласталось бледное небо, вылинявшее, словно старая рубашка. У очередного перекрестка сын стал допытываться, Нижняя или Верхняя Керава мне нужна, но почем я знаю, меня вообще охватила тревога, я понимала, что должна кого-то защитить, то ли сына от Ирьи, то ли Ирью от сына, то ли всех ото всех; было какое-то странное ощущение ситуации, доведенной до предела, поэтому вряд ли стоило все запутывать, прежде чем, ну, прежде чем все само встанет на свои места, тогда можно и кофе попить с булочками, всем вместе, ну и вообще. Казалось, сына нельзя пока во все это вмешивать, хотя он вроде бы и хороший мальчик.

— Давай прямо, езжай вперед, — повторяла я, в то время как мы ехали вперед, и мы ехали и ехали, хотя уже сто раз надо было повернуть. Миновали центр и, свернув наконец направо, вырулили на дорогу, показавшуюся мне знакомой, и я заторопила сына, снова прямо, а потом направо, налево, и когда я уже думала, что заблудилась окончательно, заметила, что узнаю места; наверное, мы проехали по кругу и каким-то чудом оказались вдруг на той самой остановке, с которой по тропинке можно было дойти до стоянки во дворе дома Йокипалтио и Ялканенов, до знакомой сосны. И сразу захотелось прижаться к ней и вздохнуть с облегчением, но на остановке я выйти не решилась.