Микко Римминен - С носом

Это снова был сын. Сквозь листья растений на подоконнике я посмотрела во двор, хотя что там можно было увидеть, кроме моросящего дождя и сырой тоски, но в поле зрения все-таки попала соседка снизу, которая возвращалась с очередной прогулки — с пыхтением и с таким видом, словно уже не в силах была нести свое отяжелевшее от воды пальто. Я снова перевела взгляд на телефон, он пищал, вибрировал, полз по столу и, наткнувшись, наконец, на край газеты, застрял и стал шелестеть страницами. Некоторое время пыталась догнать, как сказал бы сын, стоит ли брать трубку, но потом все-таки взяла, поскольку жужжание все не прекращалось.

— Алло! — прокричал сын.

Я молчала. В голове вдруг стало всплывать все подряд, и было трудно ухватиться за какую-то конкретную мысль, казалось, что жужжание телефона ворвалось через ухо в голову и так и осталось там, ну как до такого можно было додуматься? — непонятно, пришлось тряхнуть головой и вернуться к окружающей действительности.

— Алло! Нуалложе! Ты еще там? Это я.

Я вздохнула, не вкладывая в это никакого особого смысла, иногда вздох — это просто вдох и выдох, особенно в отношениях матери и сына. Он, к счастью, не стал анализировать оттенки моего вздыхания и чем-то снова загремел, как будто совсем забыв про меня. Я, в свою очередь, крикнула «алло» и спросила:

— Где — здесь?

— Да здесь, черт подери, то есть сорри, то есть прости. Здесь, перед тобой. То есть не совсем перед тобой, а перед твоей дверью, то есть пока что перед домом.

Потом он опять чем-то загремел, а я сидела тихо-тихо и только слегка шуршала газетой как бы в противовес его грохотанию. Снова задумалась, что же это там у него за звуки, и, если он вправду стоит на улице перед домом, что же он такое странное делает со своей колымагой посреди телефонного разговора, хотя почему колымага, подумала я, что я знаю об этой машине; и в тот же момент я очнулась, подумав: «Господи Боже мой, поди, они все одинаковые, машины, так что все их со спокойной совестью можно назвать колымагами», и тогда только осознала, что снова думаю о чем-то совершенно постороннем.

Сказала: хорошо, сейчас спущусь. Сын ответил: ладно-ладно, я уже во дворе, и точно, я повернулась к окну и увидела сквозь денежное дерево энергично машущие конечности.

Я спешно бросилась одеваться, ведь через минуту он уже будет на пороге, так оно и случилось, хорошо хоть успела кофту набросить на плечи. Он конечно же позвонил в дверь, хотя прекрасно знал, что я и без того открою, но он, видите ли, решил потрезвонить, и трезвонил уже второй раз, вот паразит, и, чертыхаясь, я направилась открывать и потом уже пробубнила, в дверях, что обязательно, что ли, вот так трезвонить на всю округу, что-де подумают соседи. Вдруг в голове всплыли шумные и кровавые воспоминания о том, что произошло вчера у дверей Йокипалтио, и, конечно, после этого никаких пламенных речей произносить не хотелось, пришлось просто встретить сына в том виде, в каком я была.

И вот он стоял передо мной, сын, все такой же молодой, светлый, румяный и растрепанный, как всегда. Или почти всегда.

— И как только из красивого ребенка получился такой отвратительный мужик, — сказала я, как обычно, это была такая дружеская шутка между нами. — Ну иди, я тебя обниму.

Но он все стоял и стоял в темном подъезде, с кривой и какой-то подпорченной улыбкой, уставившись на мое лицо, и тогда я поняла, что с моим новым носярой точь-в-точь как у тролля было большой глупостью критиковать внешний вид других людей.

Улыбка на мгновение застыла у него на лице, потом искривилась и сползла вниз, словно расплавленный кусочек сыра. Сын, бедолага, не мог произнести ни слова, и стало понятно, что от этого неловко нам обоим. Я попыталась затащить его с лестничной площадки в дом, прошипела сквозь зубы, что нельзя же таращиться, как полоумный, кто-нибудь наблюдает, наверное, в глазок, и уже вызвали полицию. Упоминание об органах правопорядка несколько просветлило его сознание, и он медленно, словно в бреду, вошел в маленькую прихожую, а я торопливо стала тянуть его за рукав внутрь.

Войдя, он таки решился обнять меня, скованно, хотя от него слегка несло вчерашним вечером. Я прижалась к его потертой клетчатой фланелевой рубашке и пробубнила, что пора бы ему купить новую, сколько лет можно таскать одну и ту же. Я не пыталась освободиться из его объятий, и в конце концов ему ничего не оставалось, кроме как прорычать мне в волосы: что за хрень у тебя с лицом.

Наконец он меня отпустил. Сел за стол и продолжал рассматривать меня, слегка склонив голову и приоткрыв рот.